Глава 18

Серго

Я не понимаю, как мне быть дальше. Более того, пока я даже не берусь судить об этом, иначе башка взорвётся. Вместо этого я в кои-то веки позволяю себе просто наслаждаться происходящим. Тёплой, живой, настоящей Женькой. Её голова лежит у меня на груди. Перебираю мокрые длинные пряди, соскальзываю пальцами ниже, на шею, которую мне, признаться, всё ещё хочется свернуть. Это ж надо – тратить свои лучшие годы на сидельца вроде меня! Это неправильно… Неправильно – рисковать и подставляться. Неправильно перечёркивать свои интересы ради интересов какого-то мужика. Пусть даже любимого. Неправильно столько на себя взваливать. И тащить… Если бы моя дочь поступила так, я бы сошёл с ума. И решил, что как-то неправильно её воспитывал. А тут… не знаю. У меня когнитивный диссонанс. С одной стороны, мне, чтобы привести Женьку в чувство, до сих пор хочется хорошенько её встряхнуть. С другой, я бы полжизни отдал, чтобы морок её любви ко мне никогда не рассеивался. Чтобы и через сотню лет она смотрела на меня так же. Как? Как на бога. Стоит только подумать о том, сколько всего она для меня сделала за эти годы и… нет. Лучше не думать. Это просто невозможно осмыслить и остаться в здравом уме. Осознание глубины её чувств, бесконечности её преданности лишает разума. И всё другое начинает казаться таким незначительным, таким мелким, а я сам – таким непроглядным дураком, что словами не передать. Почему я этой глубины не разглядел сразу? Уж не для того ли, чтобы спастись? Чтобы с достоинством пережить выпавшие на мою долю испытания, ведь если бы я что-то понял тогда, без неё в клетке мне было б совсем не выжить. Или я излишне драматизирую? Что я на самом деле чувствую к ней, кроме огромной благодарности и довольно эгоистичного чувства довольства, вызванного тем, что в этом грёбаном, насквозь прогнившем мире есть человек, который любит тебя вот так иррационально, вопреки здравому смыслу? А вот хрен его знает. Я любовь не так себе представлял. И теперь, по мере того, как меняется моя оптика, уверенность хоть в чём-либо тает, как прошлогодний снег.

– Сколько мы можем здесь оставаться? – проникает в мои мысли тихий голос Воскресенской.

– А что? Ты спешишь?

– Нет… Но ты сам говорил – это может быть небезопасно. Наверное, лучше не злоупотреблять.

– Забей. Разок можно. Потом непонятно ведь, когда ещё появится такая возможность.

Женька затихает. Я веду пальцами по её животу вверх, очерчиваю грудь. Она манит меня страшным образом. Кто бы мог подумать. Но что ещё более интересно, так это тяжесть, охотно наполняющая низ живота. Я даже не предполагал, что я ещё на такое способен. Всё ж мне сорок четыре, а не шестнадцать.

– Серго…

– Да?

– Что теперь будет?

– Не знаю. Как ты понимаешь, события последних дней несколько скорректировали мой план.

– Я не хотела.

– Чего?

– Менять твои планы.

Женька приподнимается и, меняя положение, садится, натянув на грудь простыню. Один сосок непослушно выглядывает из-под её покрова. Мой рот наполняется слюной. Желание ей обладать здорово отвлекает.

– Да, ты просто решила их к чертям уничтожить, – растягиваю губы в невесёлой улыбке.

– Это не так. К тому же… тебя это ни к чему не обязывает. Я ничего не прошу.

– Вся такая дохрена самостоятельная?

– Когда самостоятельность стала недостатком?

Глупый выходит разговор. Мы оба говорим что-то совершенно не то.

– Никогда. Забей. И лучше расскажи, как ты сама видишь ситуацию.

Воскресенская закусывает губу.

– Никак. Потому что она от меня не зависит.

– Серьёзно? А от кого же она зависит тогда?

– От тебя. От того, чего ты, Серго Горозия, хочешь.

– Мои желания уже давно никого не волнуют.

– Ой, да ладно. Можно подумать, тебя это беспокоит. Ты же всё равно всё сделаешь по-своему. И никто тебя не остановит. – Говоря все это, Женя отворачивается к окну.

– Твоя вера в меня поражает.

– Это не вера. Это знание. Ты забываешь, что это я помогала тебе готовить пути отхода.

– О, этого мне не забыть никогда. А вот скажи, Евгения Александровна, в той моей новой жизни есть ли место для тебя и Нино?

– В каком смысле? – она оборачивается и смотрит на меня, не мигая, тем самым выедающим мозги взглядом.

– В прямом. Ты готова всё бросить, чтобы быть со мной? Семью бросить, страну, дом. Насиженное место. Карьеру, в которой ты, надо сказать, добилась больших успехов. Променять это… я ведь даже не знаю, на что? Жизнь политической беженки без каких-либо понятных на данный момент перспектив. Ну, что молчишь?

– Да вот прикидываю, насколько ты сам готов к моему ответу.

– Что это означает? – сощуриваюсь.

– А то, что ты не можешь не понимать, что этого мне бы хотелось больше всего на свете.

– Неправда.

– Правда! И это тебе известно. Иначе зачем бы я ждала тебя столько лет? – Женя заправляет влажную прядь за ухо и опускает руки на колени, отчего прикрывающая её простынь падает, обнажая тело. Но это такая мелочь, когда обнажена душа, что она никак на это не реагирует, и продолжает как ни в чём не бывало: – Молчишь… Ну и молчи, всё же и так понятно. Как я уже сказала, вопрос вовсе не во мне. А в том, чего хочешь ты. Одно дело выразить мне разовую благодарность, как там, – Женька кивает в сторону двери, ведущей в ванную, напоминая о том, как я ласкал ее ртом. Это неожиданно сильно злит. От ее слов я чувствую себя каким-то жалким недоделанным жигало. – И совсем другое – принести себя из благодарности в жертву.

– Что плохого в благодарности?

– Ничего. Опять же, вопрос не в этом.

– А в чём?

– В том, что мне нужно совсем не это. Я… достойна гораздо большего, понимаешь? Я достойна большего.

Она озвучивает то, о чём я сам буквально пять минут назад думал. Способен ли я на достойный ответ? Нужно ли мне всё это? Хочу ли я связать свою жизнь с ней аж до тех пор, пока смерть не разлучит нас? Ведь по-другому не будет. Такая уж она женщина. Максималистка… Я тоже такой, мне ли не знать, как оно. Как же всё сложно! Женька пробуждает во мне столько самых разных, самых противоречивых эмоций, что я не могу разобраться в них сходу. Одно понятно: меня к ней страшно тянет. Невыносимо… И я до дрожи боюсь не справиться. Не соответствовать ей такой. Боюсь оказаться мельче, чем она вообразила.

– Женя…

– Ничего не говори. Сейчас всё прозвучит ложью.

– Я хочу, чтобы ты знала, как я благодарен. Это не обсуждается. И ничего унижающего тебя в этом чувстве нет. Просто… ч-чёрт! Я не мастак говорить…

– Никогда бы не подумала. При желании ты можешь быть весьма красноречивым и убедительным.

– Это другое. Но… Ладно, если хочешь, давай просто сделаем паузу.

– Окей, – она ведёт угловатым плечом и начинает пробираться к краю кровати.

– Нет, ты не поняла. Я не сливаюсь, я…

– Берёшь паузу. Всё понятно. Я не в обиде. Это нормальное желание для такого перестраховщика, как ты. – И я, тот, кто подлетел к ней практически в панике, схватил за руку, вдруг понимаю, что она в самом деле не злится. Не разыгрывает спектакль, чтобы развести меня на эмоции и уж тем более – чтобы подвести к нужному для себя решению. Женька действительно отступает, давая мне время подумать. – Если тебе что-то от меня нужно – обращайся. И…

– Что?

– У меня одна просьба. Если ты захочешь уйти внезапно и… без меня… точней, без нас с Нино… найди минутку попрощаться.

– Твою мать! – рычу я, сам не зная, на кого злясь.

– Я много прошу?

– Нет! Я просто не думаю, что это понадобится, Женя… Постой, ты куда? – Почему-то внутри меня рождается суеверный страх, что это и есть прощание. Что никакого другого прощания не будет. Вообще ничего не будет. Всё!

– Домой. Не хочу рисковать.

– Нет. Погоди. Я же ничего толком не успел разузнать!

– О чём?

– Да обо всём. О… дочери.

Женька светлеет лицом. Отбрасывает туфлю, которую подобрала с пола, и садится на край кровати.

– Она совершенно очаровательная, – мягко улыбается.

– Да. Я заметил. А ещё очень умная. Как ты планируешь ей объяснять, что её отец на самом деле ей не отец вовсе?

– Думаю, это будет проще, чем могло бы. Она Сережу папой не зовет.

– И это ни у кого не вызывает вопросов? – удивлённо приподнимаю брови.

– Сейчас уже нет. Нино сама решила звать его по имени. Это странно, конечно, но не критично. А в нашей ситуации и вовсе хо-ро-шо.

– И все же… Почему ты сразу мне во всём не призналась? Хотя бы после освобождения, я… – В этом разговоре слишком много пауз, но иначе, чёрт его дери, не выходит. Эмоции душат, мешают формулировать и говорить. – Я столько времени потерял… – и дальше отборным матом, в котором столько отчаяния, что мне самому неловко. – Будь оно все проклято!

– Я могу скинуть свой дневничок и фото. Там, конечно, всякая ерунда, вроде первого зуба – пятнадцатого июня у Нино вылез первый зуб. И фото её слюня-я-явой. – Женька снова улыбается той особенной, только Нино предназначенной улыбкой, поднимает ресницы и неожиданно тушуется под моим взглядом: – В общем, всякая сентиментальная чушь. Тебе это будет не интересно.

– А ты за меня не решай.

Её глаза расширяются.

– Ладно. Не буду. Хочешь ещё что-нибудь спросить?

На самом деле у меня столько вопросов, что я не знаю с чего начать… Выбираю самый, как мне кажется, безопасный.

– Да. Как ты… ну, в смысле, как прошла твоя беременность?

– Отлично. У меня почти не было токсикоза и, представь себе, живота.

– У тебя шрам. – Веду по белёсой, едва заметной полоске чуть выше лобка. Женька сжимается. Шарит взглядом по комнате, вскакивает. Возвращается с сумкой. – Что ты делаешь?

– Хочу показать тебе свои беременные фотки. Если хочешь.

Я, конечно же, киваю. Фото студийные. И красивые. Животик и правда у Женьки был совсем небольшой. С жадностью вглядываюсь в каждую фотографию, а по краю сознания всё равно скользит одна не дающая мне покоя мысль.

– Шрама у тебя не было.

– Да, он от кесарева. Вот, смотри, это первое фото Нинуськи.

– Страшненькая она какая-то…

– Эй! – возмущается Женя, пронзает меня полным негодования взглядом, а потом откидывает голову и смеётся. – Ладно. Ты прав.

– Ты сама захотела?

– Что?

– Рожать при помощи кесарева?

– Нет, так вышло. Это Нине уже два часа.

– А почему она не с тобой? Это же бокс интенсивки? Что-то пошло не так? Ей угрожала опасность?

– Да нет же. Это у меня были кое-какие проблемы.

Ах вот почему она увиливает от моих вопросов!

– Кое-какие? А можно чуть подробнее?

– Осложнение в родах. Так бывает. Всё обошлось – и хорошо.

Я зажмуриваюсь. Не знаю, свыкнусь ли я когда-нибудь с мыслью, что не был рядом в этот момент, что не уберёг, что банально мог не узнать о существовании дочери, если бы с Женькой что-то случилось.

– Неужели твой отец не мог обеспечить тебе нормальную медицинскую помощь? – злюсь на себя, а рычу на Женьку.

– Как раз она меня и спасла.

Вот как? Значит, всё было плохо настолько? И ничего ведь. Выжила. Выкрутилась. И шесть лет без меня жила. Храня, мать его, верность. Башка просто взрывается от этих мыслей. Страхов. Сомнений…

– Дерьмо.

Отхожу к окну. Почему-то мне рядом с ней становится физически плохо. Я как будто облажался по всем фронтам. Это очень гадкое чувство.

– Не вини себя. Ты не виноват, что не смог быть рядом.

Я застываю. Вот как можно быть такой? Откуда в ней это? Я не понимаю. Но мне хочется в этом эфире купаться. Хочется его горстями жрать, втирать в себя целительной мазью, забыв обо всём. Тогда как теперь, напротив, мне нужно быть как никогда начеку. Собранным и с холодной головой.

«Ты не виноват, что не смог быть рядом»…

А теперь, вроде как, могу. Мало того, я должен. И это «должен» меня убивает, даже несмотря на то, что вполне совпадает с моим же «хочу». Ещё больше бесит то, что и Женька это понимает. Она как будто вообще всё понимает. Вообще… Всё. Мою в ней нужду – здесь, сейчас, за которой, может быть, ничего другого и не последует. И она подходит ко мне, она отдаёт себя. Ничего от меня не требуя.