Глава 19

Евгения

В этот раз обеду на лужайке ничего не мешает. Погода стоит прекрасная: лёгкий ветерок приносит с клумб пьянящий аромат роз и запах напитанной влагой почвы. По небу плывут облака, смягчая палящий зной. Птички поют, в отдалении плещется речка. Одним словом – красота. Была бы ещё компания хорошей – цены бы этому всему не было.

– Готово! Где же наши мужчины? Жень, пойди их поторопи.

Мама отдаёт приказы легко. Не помышляя даже, что я могу ослушаться. Переглядываюсь с Дорошевым и закатываю глаза, пока занятая составлением букета мать не видит моих кривляний.

– Сейчас… Сюда лучше ромашки или васильки? Серёж, как думаешь?

Моим мнением не интересуются. К этому я привыкла. И даже уже не больно. Я просто знаю, что иначе не может быть.

– И то, и то, бабуль! Мы же не хотим никого обидеть, правда? – вмешивается в разговор моя дочь. Я улыбаюсь. Мне импонирует то, что у Нино по любому вопросу есть своё мнение. Но ещё больше мне нравится, что она не боится его высказывать.

– Обидеть?

– Ну конечно. Если мы выберем васильки – обидятся ромашки. И наоборот.

– Вот как? Интересная теория. Но я не уверена насчёт такого сочетания цветов.

– А мне кажется, хорошо. Такой себе деревенский шик, – вставляет свои пять копеек Серый.

Голоса стихают по мере того, как я отдаляюсь. Не знаю, чья в итоге взяла. Мать ужасная педантка. Для неё имеет значение любая мелочь. Всё должно быть по правилам, так, как она хочет! Как я с этим намучилась в детстве – не передать словами. Кажется, ни разу не было такого, чтобы я ей угодила. Она каким-то образом умудрялась втаптывать в грязь любые мои достижения.

– Ох, Саша, посмотри, Женя с отличием окончила школу, – на этом можно было остановиться, но мама каждый раз продолжала: – Однако, боюсь, в следующий раз, если у тебя будет столько четвёрок по химии, вытянуть на пятёрку в четверти уже не удастся.

И так во всём… Мол, да, Женя молодец, но… Всегда какое-то «но». Что бы я ни делала, каких бы вершин ни достигала. А впрочем, плевать. Это в прошлом и давно уже не болит. Прохожу через раздвижные двери в гостиную – никого. Иду в столовую, кухню, где кипит работа. Даже не знаю, почему решила сюда заглянуть. Вряд ли отчим хоть когда-нибудь забредает на территорию обслуги. Тогда где же он? Прохожу по коридору. Я особенно не таюсь, но в пылу очередного скандала моего приближения просто не замечают. Останавливаюсь у приоткрытой двери в кабинет.

– … всё потому, что ты не позволяешь мне развернуться!

– Развернуться?! Я однажды тебе позволил. Напомнить, что из этого вышло, Максим?

– О, да когда это было!

– Недостаточно давно! Учитывая, что мне и теперь приходится разгребать последствия.

– Это какие?

– Хочешь знать? А если кто-то решит вернуться к тому вопросу? Что тогда, Макс?

– Кто-то – это Горозия?

– А если и он?

– Он ничего на меня не нарыл тогда, а теперь уж и подавно ничего не нароет. Грузовик с документами лежит на дне реки. Их давно уже сожрали рыбы.

Совсем близко раздаются звуки шагов. Я отскакиваю назад и кричу:

– Папа, Ма-а-акс! Обедать… Где же вы?

Сердце колотится в горле, блохами скачут мысли…

– Женя?

– Ну наконец-то! Обед остывает, а вы тут сидите, – веду себя максимально естественно, чтобы им и в голову не пришло, что у их разговора были свидетели. Я пока не уверен н а, что до конца понимаю, о чём шла речь, но… Я разберусь. Непременно. Хотя бы потому, что они упомянули Серго.

Что значит – он тогда не нарыл? И о каком периоде речь? О том недолгом, когда Макса поставили во главе ССМ-банка? Одного из трёх, слиянием которых мы с Серго занялись? Дела там плохи, и я давно уже склоняюсь к мысли, что мой братец имеет к этому непосредственное отношение. Хотя с тех пор, как он там заправлял, прошло уже шесть лет. Для меня очень показательным моментом является то, что с тех пор он больше не занимал таких ответственных должностей. Значит, тогда он облажался по полной. Не по этой ли причине меня не подпустили к проверке?

– Обед? Да, конечно. Пойдём.

– И всё? Пойдём? Разве мы договорили?! – заводится Макс, смерив меня полным ненависти взглядом.

– Сбавь обороты, – сощуривается Воскресенский. Он нечасто так говорит с сыном, и уж тем более – не одёргивает Макса, чтобы вступиться за меня. Стараюсь затолкать свое удивление подальше. Макс стоит, сжимая и разжимая кулаки, как настоящий псих. Я невольно ёжусь. – Сказали же – всё остывает. Не хочу есть остывший суп.

Отчим указывает на дверь, пропускает меня вперёд и шагает следом. Макс же к нам присоединяться не спешит. Впрочем, Воскресенскому до этого нет никакого дела. Он стремительно шагает вперед, бросая на меня редкие взгляды искоса.

– Рассказывай.

– Что именно?

– Как у тебя дела?

Понятно, что речь тут вряд ли идёт о личном. Веду плечами:

– Нормально. Работа идет полным ходом.

– Мне докладывают, что вы неплохо поладили с Горозией.

– Кажется, я смогла найти к нему подход.

– Удивительно, учитывая, что шесть лет назад ты даже в его приёмную не смогла пробиться.

На самом деле это не так. Я просто наглым образом врала, когда отец принимался меня пытать насчёт текущих дел Серго. Учитывая то, что Воскресенский не слишком-то в меня верил, сделать это было нетрудно. Он задавал какие-то вопросы про документы, интересовался, о чём говорили на совещаниях, а я отбрехивалась тем, что мне так близко «к телу» хода нет и я ничего не знаю. Отчим мои слова охотно ел и лишь от досады морщился.

– Тогда мы были в разных весовых категориях. Сейчас – почти на равных. Это совсем другое.

– Ты многого достигла, да?

В устах Воскресенского это вполне себе комплимент. Пожимаю плечами.

– Мне нравится заниматься тем, чем я занимаюсь. Нравится строить карьеру.

– А Горозия? Он как себя показывает?

– Отлично. У него блестящая подготовка.

– Как ему наши отчёты? Он что-нибудь говорил?

– Только то, что в отчёте по ССМ-банку чувствуется рука регулятора.

– И что это значит? – Мы спускаемся по ступенькам к саду. – На что он намекал? У него есть какие-то претензии?

– Нет, мне так не показалось. Скорее, речь шла о методе. У меня совершенно другой.

– А, ну, это пустяки.

Конечно. Так почему же ты так напрягся, папа? То, что у тебя руки не дошли до прослушки – понятно.

– Ох, ну наконец-то! Скорее за стол. А где Макс? Мы ужасно проголодались.

– Я бы слона съела, – подпрыгивая на одной ножке, весело соглашается Нино со своей бабушкой.

– Он скоро подойдёт. Предлагаю никого больше не ждать.

– Но как же…

Воскресенский поднимает на мать взгляд мутных выцветших глаз, и та, замолкнув на полуслове, послушно садиться за стол.

– Ну а в целом он как? – возвращается к нашему разговору отец, когда нам подают тарелки с холодным раковым супом.

– Кто? – делаю вид, что не понимаю, и пододвигаю к Серому корзинку с хлебом.

– Горозия! Насколько он лоялен? Не ведёт ли двойной игры?

– Понятия не имею, зачем бы ему это потребовалось. К тому же, он недостаточно силён, чтобы выступить против… – Против кого – намеренно не договариваю.

– Слышал, его пришли поздравить с днём рождения серьёзные люди.

– Еще бы. Он – тёмная лошадка. Никто не понимает, зачем его снова ввели в игру.

– Сейчас не то время, чтобы разбрасываться кадрами, – отмахивается отец и резко меняет тему: – Ты ведь тоже там была.

– Заехала на четверть часа для приличия. Не люблю такого рода вечеринки.

Мои слова подтвердит любой засланный шпион.

– Да уж я наслышан о том, что там происходило.

Ещё бы. У меня от этого до сих пор болит. Так сильно болит, господи! Не зная, как поскорее покончить с этим разговором, пожимаю плечами:

– Не думаю, что от Горозии исходит хоть какая-то угроза. Но, вполне возможно, нам по силам сделать его лояльнее.

– Лояльнее? Да он должен мне в ноги кланяться за одно только то, что я его из тюряги вытащил. Не то бы гнить ему там ещё три года. Или сколько? Не помню… Четыре?

Такой ответ ожидаем. Он чувствует себя едва ли не благодетелем. И это очень смешно, учитывая тот факт, что Серго, похоже, сел не без участия моего папеньки.

– Это бесспорно. Но мне кажется, что предоставив ему чуть больше свободы, мы бы тоже выиграли.

– Забудь. Он не в том положении. Суп недосолен.

– Так посоли! – смеётся Нино. – Для этого на столе есть солонка.

Воскресенский криво улыбается. Нинуська самым положительным образом действует на его нрав. Дальнейший разговор переключается на сегодняшнее меню. Котлетки из краба с пюре из цветной капусты, салат и лимонный кекс, который повар приготовил по маминому фирменному рецепту. Всё очень мило. Глядя со стороны, можно и впрямь подумать, что за столом собралась счастливая дружная семья. Но я-то знаю правду.

– Нинуська сказала, что в прошлые выходные, вы ночевали у Сережи… – Я снова берусь убирать тарелки со стола, мать же, раздосадованная таким самоуправством, становится со мною рядом.

– Было дело.

– И? Это означает, что вы подумываете сойтись?

– Ни в коем случае.

– Но почему? Вы были отличной парой. И даже сейчас всё время вместе.

– И нам этого более чем достаточно.

– Я не понимаю, почему ты упрямишься! Невооружённым взглядом видно, как вас к друг другу тянет. И ночёвки эти… Уж прости, но если вы спите вместе, почему бы не делать это в супружеской кровати?

– А как же экстрим? И романтика… – отшучиваюсь я, потому как ничего другого не остаётся.

– Господи, какая глупость! Ну какая романтика, Женя? Тебе сколько лет?

Пожимаю плечами. На самом деле мне её даже немного жаль. Наверное, она и впрямь верит, что в жизни гораздо правильнее руководствоваться каким-то расчётом. В какой-то мере я тоже такая, вот только мой расчёт совершенно в ином.

Зажмуриваюсь, вспоминая проведённую с Горозией ночь. И да: он ведь вообще не романтик, но… То, что он делал, и то, что он делает теперь для меня – один чёрт бесценно. Будь то виртуозно исполненный куни или чашка кофе, которую Серго оставил у меня на столе в то самое первое утро. К моему приходу кофе уже остыл, но я выпила его до последней капли. Мне до слёз порой жаль, что мы не можем двинуться дальше этого… Короткого обмена взглядов, лёгких касаний в момент передачи документов. Наша близость не только не утолила моего голода, скорее, напротив, – ещё сильней его раззадорила. Мне Серго не хватает мучительно. Приходится прилагать какие-то совершенно нечеловеческие усилия, чтобы не бегать к нему в кабинет по любому, даже самому незначительному поводу. Я раз за разом напоминаю себе об осторожности. И утешаю себя лишь тем, что на данный момент имею в миллион раз больше, чем еще какую-то неделю назад. Только это слабое утешение. В будние дни, когда мы имеем возможность видеться, ещё как-то можно жить. На выходных… невыносимо. Каждая секунда превращается в вечность. И не скрашивает её ни Нинуська, ни изумительная погода, ни пение птиц. Спросите меня, что я буду делать, если он предпочтёт уехать один? Умирать… И радоваться, что он всё же вырвался. Я буду радоваться и умирать… Умирать и радоваться.

– Этот твой начальничек в курсе, что Серёжа – твой муж?

– Мой бывший муж? Да, наверное. Как ты понимаешь, никому из нас и в голову бы не пришло это обсуждать. Не тот у нас формат отношений.

– Вот и хорошо. Глядишь, хоть это его остановит, если…

– Если что?

– Если он решит на тебя напасть.

– О господи, мам, ну что за бред? Правда…

– Жень, милая, я спешу! – в кухню заглядывает Серый. – Ты со мной?

Я вам говорила, что Дорошев настоящее золото? Воистину так.

– Да, я почти закончила.

– Не знаешь, какой им кайф собирать всех вас под одной крышей, если вы разбегаетесь, как тараканы, при первой же возможности? – смеётся Дорошев, когда мы благополучно выезжаем за ворота.

– Не знаю. Мне кажется, они так долго играли этот спектакль, что сами поверили, будто все это по правде.

– Воскресенский устроил тебе настоящий допрос по поводу Горозии.

– Я бы удивилась, если бы он не устроил.

– Тебе нужно быть осторожнее.

– Как будто я не знаю.

– Знаешь, но после того, что между вам произошло, боюсь, ты потеряешь бдительность. Вы оба потеряете.

– Ревнуешь? – улыбаюсь я, не желая увязать в такого рода предположениях.

– Нет. Я за тебя волнуюсь. Очень.

– Не нужно. Всё будет хорошо.

– Он тебе хоть предложил что-то внятное?

– Я не хочу это обсуждать.

– Значит, нет.

– Значит, я не хочу это обсуждать! – огрызаюсь и отворачиваюсь к окну, смущённая тем, что Дорошев, как обычно, прав.