Глава 20
Серго
– Ты не поверишь.
– Что такое?
– Мы получили добро.
Я настолько не рассчитывал на хоть какой-то положительный результат по моему обращению, что даже поначалу не понял, о чём мой юрист толкует.
– Тебе дали разрешение на выезд!
– Чего?
– Я сам охренел, признаться. Но уж как есть. Хотел бы я знать, что за высокопоставленные покровители у тебя вдруг нарисовались.
Трясущейся ладонью провожу по лицу. Да… Я бы тоже хотел это знать. А покуда это мне неизвестно, всё внутри настороженно замирает. И волосы приподнимаются на затылке, как у ощетинившегося пса. Я весь подбираюсь.
– Да брось. Какие ещё покровители? Может, они просто не поняли, кого выпускают? Там такие дебилы работают, Лёнь. Тебе ли не знать. Напутали чего-то. Думаю, рано мы радуемся, не успею выехать – всё назад откатят.
– Я думал об этом и пришёл к выводу, что такого просто не может быть. Ты на особом контроле, Серго. Ни один вопрос по тебе без команды сверху не решается. Может, конечно, и откатят, но только если на арену выйдут новые игроки. Так что я тебя поздравляю.
– Хм… Спасибо. Держи в курсе, если что.
– Само собой.
Откладываю телефон и, запрокинув за голову руки, откидываюсь в кресле. Сердце колотится в груди – бам-бам-бам. Мне бы стоило радоваться, но я не испытываю никаких других чувств, кроме тревоги. Почему мне дали добро на эту командировку? Да, я довольно быстро нашёл покупателя на грузинские активы, но с таким же успехом переговоры могла провести и Воскресенская. Опыт у неё есть. Так какого же чёрта меня отпускают? Ещё и куда? На родину! Самое, казалось бы, очевидное место для того, чтобы слиться. Неужели не боятся, что я там останусь? Или же они, напротив, имеют уверенность, что бежать мне некуда и я вернусь? Или же… им как раз выгодно, чтобы я не возвращался? Просчитываю один вариант за другим, но не прихожу к какому-то определённому выводу. Я бы многое отдал, чтобы узнать, что за игра вокруг меня началась. И откуда у происходящего растут ноги. Но пока ни черта не понятно. А вот тревожно очень.
Тренькает телефон. Открываю «Телеграмм». Нико прислал фотографию огромной рыбины. В последние дни мы много общаемся. Во-первых, потому что я действительно стремлюсь наверстать упущенное с ним время. Во-вторых, общением с сыном я будто компенсирую отсутствие какой бы то ни было коммуникации с дочерью, которую я и видел-то всего один раз в жизни и мысли о которой стали уж слишком навязчивыми. Я о Нино думаю постоянно. Гадаю, какая она. Что в ней от меня. Что от Женьки. Злюсь, что не могу, всё бросив, сию минуту рассказать дочери, кто её настоящий отец. И это пипец как эгоистично. Не от любви совсем. Я просто ревную её к другому мужику, которого она даже не зовёт папой… К той жизни, которая была предназначена мне, а проживал её кто-то другой. К тому, что было упущено не по моей воле. И ведь я даже не уверен, что смогу её полюбить, но всё равно хочу… просто хочу, чтобы моё по праву стало моим. И точка. А там как-то разберемся.
«Сам поймал?»
«Ага. Видал, какая здоровая?»
«По фото ничего непонятно. Возьми в руки и пусть тебя кто-нибудь сфоткает».
Хотя почему «кто-нибудь»? Генка. Он тоже в каком-то смысле проживает мою жизнь. Воспитывает моего единственного сына. И черт с ним, что я сам осознанно на это пошёл, теперь один чёрт злюсь. За то, что это он, а не я учил Нико ловить рыбу. За этот миг триумфа, что он разделил с моим, когда тот поймал свой первы стоящий трофей.
Нико присылает своё первое за время нашего общения фото. Я сглатываю. Мне так хочется его обнять. Так хочется… И ведь я могу. Меня выпустили! Много раньше, чем я рассчитывал. Искушение встать на лыжи настолько сильно, что мне приходится себя одёргивать. Мол, нет, Серго, ты дольше ждал, теперь потерпи, выжди, перестрахуйся… Потому как второго такого шанса у тебя уже никогда не будет. И тем более потому, что, как оказалось, тебе есть что ещё терять.
«Теперь и правда вижу, что рыбина огромная. Как только вытащил?»
«Мне Гена помог. Думаешь, мы могли бы порыбачить, если бы ты приехал?»
«Конечно. Сто процентов. Когда я жил в Грузии, у нас была дача у моря. Я частенько закидывал удочку».
«Можем как-нибудь туда съездить».
«Обязательно, Нико. А пока мне нужно возвращаться к работе»
«Ок» – прилетает следом. Мелькает мысль, что, может, Нико хотел ещё поболтать, и я лишний раз разочаровал его, свернув разговор так быстро. Нерешительно верчу в руках телефон, а следом набираю:
«Я люблю тебя, сынок». Нервно провожу по затылку ладонью. Не помню, чтобы я кому-нибудь это говорил. Нико отвечает смайликом с сердцем. Наверное, слова ему даются труднее, чем мне. Улыбаюсь. И даю себе обещание обязательно наверстать всё, что мы не сделали вместе и не сказали…
Часа через два моё уединение нарушает Воскресенская. Отрываю взгляд от компьютера и гляжу на неё чуть с прищуром. Сегодня на Женьке свободного кроя светлые брюки и наглухо застёгнутая блузка. Она похожа на училку. Очень сексуальную и состоятельную училку, да.
– Я слышала, что вы берете на себя переговоры в Тбилиси?
– Угу. Похоже на то. А что? У тебя есть какие-то возражения? – откидываюсь в кресле.
– Почем уже? Просто я полагала, что этим придётся заняться мне. Столько времени потратила на подготовку…
– Вот и отлично. Подстрахуешь меня, если что.
Женька вскидывается. Мои глаза уже не те, но я всё равно замечаю, как она стремительно меняется в лице. Ч-чёрт… Ну как я мог не замечать, сколько в ней жизни? Сколько огня… Это просто загадка какая-то. Меня к нему тянет, как обезумевшего мотылька.
– В смысле, мне тоже придётся ехать?
О да, девочка. Можешь даже не сомневаться. Я не упущу возможности побыть с тобой в менее формальной обстановке. На территории, где не нужно бояться, что за нами с тобой следят. Ну, или, чёрт с ним, следят, но не так пристально.
– Да. Работы там хватит на всех. К тому же, насколько мне известно, ты знакома с Сванидзе. Личные связи могут сыграть нам на руку.
– Ладно. Я поняла. Даты поездки, надо полагать, остаются прежними?
– Да, тут без изменений.
Женька кивает, её рот чуть приоткрывается. С губ срывается задушенный прерывистый вдох, который нокаутирует меня банальным осознанием того, что она завелась, лишь представив нашу новую встречу. Я встаю. Тащусь за ней, как на привязи. Это может быть очень опасно. И я дурак, что настолько рискую, но… В уголке, у самой двери, есть слепая зона. А я просто сдохну, если прямо сейчас её не коснусь. Хрен его знает, каких бы дров я наломал, не захлопни Женька дверь прямо у меня перед носом. Возвращаюсь за стол. В брюках тесно. Меня легонько колотит. Я злюсь. От того, что она оказалась намного более благоразумной, чем я. От того, что мне не удалось урвать её хоть немножко. Хоть капельку. Мне бы, чтобы продержаться подольше, хватило бы и поцелуя. А, ч-чёрт! Ну кому я вру? Ни черта.
Остаток недели и выходные кажутся бесконечными. Нервяк такой, что противно сводит живот. Во-первых, я до последнего не верю, что меня выпустят. Во-вторых, я страшно взволнован тем, что, наконец, увижу мать, и побываю в родных, знакомых с детства местах, сны о которых меня преследовали на зоне, оставляя после себя несмываемое чувство горечи на языке. Ну а в третьих, я постоянно думаю о Женьке. О том, как бы нам вырвать, выгрызть у этой жизни ещё хотя бы одну ночь и не привлечь ненужного внимания. Она – моё наваждение. И мой воздух. Чтобы как-то существовать и бороться дальше, мне жизненно важно сделать ещё один вдох.
Напряжение чуть-чуть отпускает лишь в небе. Мы сидим на шикарных диванах напротив друг друга, оба зарывшись в документы и только изредка, под прицелами глаз охранников, обмениваемся короткими взглядами. Очень скоро понимаю, что напряжён не только я один. Женька тоже накручена.
– Что такое? – тихонько интересуюсь, когда охранники в кои-то веки отходят подальше.
– Попрощайся. Помнишь? Ты обещал.
Она всё ещё думает, что я смогу от неё убежать? Глупая. Ну какая глупая…
– Я никуда не собираюсь. Не в этот раз.
Женька медленно закрывает глаза и по тому, как резко обваливаются её плечи, я понимаю, что эта дурочка успела себе надумать. Сердце пробуксовывает. Ритм рвётся. И что-то горячее выплёскивается, обдаёт кишки кипятком. Я растираю горящую огнем грудь. А Воскресенская вымученно улыбается.
– Хорошо. Не то бы мне пришлось долго объяснять… – она замолкает, будто не совсем уверенная, что ей стоит продолжать.
– Объяснять что?
– Как так вышло, что человек, за которого я поручилась, сбежал.
Так это она?! Ну а кто же! Кому бы это ещё пришло в голову? У кого ещё есть такие возможности? И всё равно… Всё равно почти нереально поверить, что Женька это всё провернула! Особенно теперь, когда я точно знаю, как она боялась, что эта поездка может стать жирной точкой в нашей запутанной истории. Зажмуриваюсь… Кажется, я сейчас такой уязвимый, что все мои мысли, все мои чувства и страхи проступают на поверхность радужки. Вот почему я прячусь за шторками век.
Мы до самой посадки не произносим вслух больше ни слова. Также молча заселяемся в отель. И в следующий раз заговариваем уже лишь в офисе наших партнёров. Мне нравится с ней работать. Нравится ощущение того, что тебя всегда подстрахуют. Нравится даже то, что все присутствующие мужики на неё пялятся, открыв рот. Тогда как она от макушки до пяток принадлежит мне.
Расходимся ближе к ночи, с большим трудом отбившись от предложения поужинать. По канону бы следовало согласиться, но у меня железобетонный аргумент, против которого ни один грузин не скажет ни слова: мама. Я и так задержался больше, чем планировал. Она наверняка заждалась.
На время командировки нам для удобства предоставлены представительского класса автомобили. Один в распоряжении Женьки, другой – в моём. За нами обоими приставлена охрана. Вряд ли эти парни знают, что захоти я сбежать, хрен бы они догнали меня в этих тесных лабиринтах улиц. Я все ходы здесь знаю наизусть… Я бы запросто мог в них потеряться. На секунду желание сделать это становится до того острым, что я даже незаметно отступаю в тень. Но следом же из неё и выныриваю. Почти в ужасе сам от себя.
Нет. Нет! Ещё не время.
Иван приоткрывает дверь. Я послушно сажусь в машину. Чем ближе к дому, тем сильнее колотится сердце. Прошу выключить кондиционер, открываю окно и впитываю в себя эту южную ночь. И речь родную. И знакомые до тянущей в груди боли запахи своего дома.
– Серго!
Мама… Такая… сухонькая, тонкая, будто прозрачная. Настолько величественная.
– Привет!
– Ты приехал…
– Я же обещал.
– Сынок…
Она не плачет. Не царское это дело. Она стоит, обняв меня, задрав голову, и смотрит, как на бесценное произведение искусства, до которого она, наконец, дорвалась.
– Постарел.
– А ты – нет. Совершенно!
Она не плачет, а я сейчас не сдержусь. Зарываюсь носом в седые волосы, чтобы не опозориться. Во мне нежности через край. И ненависти. Я никогда не прощу тех, кто отнял у нас все эти годы. И никуда не денусь, пусть и не мечтают, пока не воздам по счетам.
– Ну, что мы стоим на пороге? Давай, проходи. Я на стол накрыла. Достала бутылочку вина… Ты же переночевать останешься?
Оглядываюсь за спину. Туда, где с ноги на ногу переминается Иван. Пусть только попробует меня остановить.
– Да. Конечно. Только придётся рано уехать. Ничего?
– Ничего.
И Женьке придётся как-то эту ночь без меня. А может, оно и к лучшему? Усыпим бдительность сторожевых псов. Чем чёрт не шутит?
Захожу за матерью в дом. Здесь всё, как и раньше. Ничего не изменилось. Ничегошеньки. Можно смело представить, что и не было этих лет. Может, так и стоит поступить, чтобы чуть отпустило мучительное чувство того, что все хорошее осталось в прошлом.
– А наготовила сколько! Три дня, что ли, от плиты не отходила?
– Ай, да какая разница. Присаживайся. Что тебе положить?