Глава 10
Серго
В который раз ловлю себя… даже не на мысли, а на странном, горчащем на языке предчувствии, что все мои представления о Воскресенской – ложные. Начиная с первого впечатления, которое она произвела, заканчивая слишком самоуверенным выводом, что в целом мне всё про неё понятно. А ведь ни черта. Дьявол в деталях кроется. В тонких нюансах, в которые я то ли не захотел вникать, опасаясь, что попытки сделать это не принесут успеха, то ли из-за банального нежелания вывихивать себе мозги ещё и тут, ведь бог свидетель – кроме неё мне было о чём подумать.
Теперь же я смотрю на Евгению, будто, наконец, наведя резкость. И с каждым таким взглядом замечаю всё больше. Какого чёрта я вообще решил, что она некрасивая? Что она дикая, нелюдимая, абсолютно эмоционально неразвитая? Это же совершенно не так. Ну или я вообще ни черта в этой жизни не понимаю!
Что же чудится мне в этом безжалостном фокусе? Ну… Она напряжена. Она взволнованна, хотя очень, о-о-очень хорошо это скрывает. А ещё мне почему-то кажется, что Воскресенская сидит на лютом стрёме. И ведь я даже не сразу понимаю причину, а когда, наконец, доходит… Что сказать? Когда ее готовность меня прикрыть до самых костей пробирает.
– Сергей Зурабович, ну а вы что молчите?
Стряхиваю с себя тонкую паутину нежности и что-то там на автомате говорю. И ведь получается. Зря она волновалась. Это как езда на велосипеде. Да и адресованный мне вопрос совсем уж пустяковый. Экспертизу по нему может дать любой мало-мальски натасканный студент-третьекурсник.
– Расслабься. Не надо так нервничать, – усмехаюсь, когда внимание с нас переключается на других. – И уж тем более – списывать меня со счетов. Тут не теорему Ферма разгадывают.
Евгения Александровна равнодушно кивает. Но хрен ты меня, Евгения Александровна, теперь собьёшь с толку. Я волны исходящей от тебя энергии считываю на раз-два. Под тобой, вон, едва ли не пол вибрирует. Скажешь, похрен тебе? Ага, как же… Ещё скажи, что ты так сильно о нашей многострадальной экономике печёшься.
На секунду залипаю взглядом на её профиле. Сидит деревянная, только грудь в наглухо застёгнутом пиджаке вздымается. Гипнотизируя, затягивая меня в прошлое…
После корпоратива мы ещё пару раз трахались. А однажды я велел мне отсосать, и она это сделала. Неумело, и тоже как будто бы отстранённо. Села на колени между моих широко расставленных ног, щёлкнула пряжкой ремня… Я ни тогда не понимал, ни сейчас – тем более, зачем она это делала. Одно ясно: чем больше Женька мне уступала, тем сильней мне хотелось… чего-то эдакого, изощрённого, что бы позволило мне понять, где пролегают её границы и есть ли они вообще. На тот же момент мне казалось, что прикажи я ей вместо себя умереть – она бы и на это запросто согласилась, разве что уточнив для порядка «прямо сейчас?» или же «каким способом?» И знаете, я бы даже, может, понял такую отчаянную бабскую жертвенность, будь у нас с ней какой-нибудь фейерверк. Но фейерверка не было и близко. Она, кажется, ни разу за всё время не кончила. Вот почему я однажды, застёгивая ширинку, спросил:
– Ты чё, фригидная, что ли?
Воскресенская одёрнула юбку, заправила за уши выбившиеся из причёски пряди и, сложив по швам руки, как школьница у доски, ответила коротким «нет».
– В смысле – «нет»? Ты ж не кончаешь, – всё сильней заводился я.
– А вы, Сергей Зурабович, не делаете ничего для того, чтобы я кончила.
Каким образом ей уже тогда удавалось ставить меня на место – не знаю. Но факт налицо. Воскресенской оказалось не трудно вогнать меня в краску, а ведь я всерьез полагал, что давным-давно разучился краснеть. Тут же для достойного ответа даже слов не нашлось. Ну а что бы я сказал, когда на руках у Женьки имелись все козыри? Я ж и правда ни черта не делал. Драл её как сидорову козу и даже мысли не возникало постараться сделать этот процесс приятным и для неё. Можно ведь было приласкать, поцеловать, поиграть с клитором… Можно. Но зачем напрягаться, если Женьку и так всё устраивало?
– Сергей Зурабович… Сергей Зурабович! Серго!
Вскидываюсь. Трясу головой и снова возвращаюсь к экрану, но тот уже погас. Давно?
– Что такое?
– У вас приём через двадцать минут. Хорошо бы поторопиться. Мы не рассчитывали на это совещание, когда записывали вас к врачу.
– Да, конечно. Иван в курсе, куда ехать?
– Думаю, Анна Витальевна всё ему разъяснила.
Я морщусь. Стоматологический кабинет на зоне больше походил на пыточную, не удивительно, что я от него предпочитал держаться подальше. Теперь даже страшно, какой будет вердикт. Может, мне половину рта придётся перепломбировать. Кому такое понравится?
…К счастью, природа-матушка наделила меня хорошим здоровьем. Пломбы нужны, но всего две. Могло быть значительно хуже. Доктор – настоящая лапочка. Соглашается сделать всё одним махом. На это уходит час. И пусть клиника оборудована по последнему слову техники, у меня один чёрт начинается мигрень после всех необходимых сверлёжек, какими бы деликатными те не были.
Набираю в телефоне: «Поработаю из дома» и отправляю Воскресенской. Хотя, конечно, могу этого не делать. Начальник здесь я. Мне не нужно ни перед кем отчитываться. Но то ли отвык я от этой свободы, то ли просто ещё не готов на сегодня проститься с Евгенией Александровной – беру и отправляю своё первое ей сообщение.
«Выздоравливайте».
Ну вот. Она всё верно поняла. Ответила одновременно вежливо и отстранённо, так, чтобы ни у кого не возникло вопросов. Понятным образом ответила, да… А мне мало. А мне какого-то хрена отказывает здравый смысл.
«Будь завтра в восемь. Пройдёмся по последним графикам».
Пауза… Полминуты. Минута… Три.
«А вы не могли бы приехать к открытию офиса в девять?»
«Нет» – зачем-то упрямлюсь я.
«Это важно. Иначе вы испортите весь сюрприз».
«Какой ещё сюрприз?»
«На ваш день рождения. Ну вот… Уже испортили. Ладно, в восемь – так в восемь».
Я как будто наяву слышу её тяжёлый вздох. У меня день рождения? Чёрт. Я совсем забыл. Это сколько мне? Сорок четыре! Сорок четыре… мне. Озвереть.
«Ну уж нет. Давай сюрприз».
«Тогда в девять?»
«Именно».
«Раз уж об этом зашёл разговор, может, у вас есть какие-то пожелания по подарку? Мы скинулись, а что купить – не знаем».
«Лучшим подарком для меня будет встреча с матерью», – я не для Воскресенской это пишу, понятно. Для тех, кто нас читает и слушает. Хотите моей лояльности – вы знаете, что делать. Пусть даже они считают, что я не в том положении, чтобы диктовать какие-то свои условия.
«Боюсь, пока это невозможно».
О чём ещё говорить? Не о чем. Я возвращаюсь домой, закидываюсь таблетками и заваливаюсь на диван. Работа не волк – в лес не убежит. Руку оттягивает телефон. От нечего делать я открываю телефонную книжку, в которой почти нет каких-то личных контактов. В основном лишь те, что были вбиты в память в момент передачи. Но пару дней назад мои контакты пополнились одним из самых важных для меня номеров. Нико… Веду ногтем по плюсу, рядом стоящим цифрам «три» и «девять» – номер итальянского мобильного оператора. Неожиданно палец соскальзывает, и до того, как я отбиваю вызов, в трубке звучит незнакомое-знакомое:
– Si.
Воздух из моего горла вырывается со свистом.
– Сhi vuoi? – А следом тут же на руссом: – Папа?
– Привет, Нико, – мужественно из себя выдавливаю. – Я… Кхм… Ты можешь говорить? Я тебя не отвлекаю?
– Нет.
Ответы односложные. Паузы мучительные. Шесть лет – по любым меркам немало, по меркам ребёнка же это вечность, целая жизнь без самого важного для каждого мальчика человека. Отца… Что сказать? Что спросить? Почему так душит?
– Нет, не можешь говорить? Или нет, не отвлекаю?
– Второе, – и куда-то, будто не в трубку: – Я уже неделю жду, что ты позвонишь.
Может, послышалось? Или…
– Кхм… У меня твоего номера не было. Пока нашёл. Да и…
– Что?
– Я не очень понимал, хочешь ли ты этого.
– Хм… – теперь пришла очередь Нико блеять что-то невнятное.
– Расскажи мне что-нибудь.
– Что рассказать?
– Что-то о себе. Всё равно – что, мне всё интересно.
– Чёт слабо верится.
Глотаю готовый сорваться с губ окрик – «ты как разговариваешь с отцом?» Потому как он имеет право. И на обиду, и даже на то, чтобы меня послать.
– Я тебя понимаю, Нико. И ты, надеюсь, меня поймёшь, когда…
– Если ты скажешь «когда стану взрослым», я отключусь! Клянусь.
– Окей, не буду говорить, – улыбаюсь. Теперь, когда малой орёт, его голос срывается. Скоро он начнёт ломаться и утратит свою детскость вовсе. Может, у меня есть год-два, чтобы еще насладиться его детством. Если мой план сработает…
Мы болтаем – я на такое и не надеялся – где-то с полчаса. Потом слышу в отдалении женский голос. Вика зовёт Нико ужинать. За его ответом матери следует какая-то возня. А потом:
– Ты мог бы для начала позвонить мне!
– Номер сына найти было легче, – невесело улыбаюсь.
– Ты понимаешь, о чём я! Его нужно было подготовить к этому разговору! Ты о нём подумал? Он же ребёнок!
– Только о нём я и думал, Вика.
– Ага! И поэтому не звонил!
– Да! – рявкаю в ответ. – Именно поэтому.
Ничего нового. Мы говорим меньше минуты, но поругаться успеваем.
– Пф-ф-ф.
– Прости. Я… – голова всё сильней болит, обезболивающее не помогает. На заднем плане Нико бурчит что вроде: «Перестань. Он вообще не тебе звонил, отдай мой телефон!» – Ты права. Надо было предупредить тебя.
– Вот уж не сомневайся.
– Ну… Ты теперь знаешь. Я буду звонить. Надеюсь, ты не против.
– А если всё же да?
– Это ничего не изменит. Только нервы себе вымотаешь.
– Ты всё такой же, Серго.
– Нет, я гораздо хуже. Не надо тебе становиться между мной и сыном. Нам и так несладко.
– Горозия, ты мне угрожаешь?
– Ни в коем случае. Я прошу тебя быть благоразумной. Передай, пожалуйста, трубку Нико. Я хочу попрощаться.
Прощание выходит скомканным. Я обещаю перезвонить. Нико обещает «сконнектиться со мной в телеге», что бы это ни значило.
На следующий день приезжаю в контору невыспавшийся и подавленный. Перед этим долго стою у зеркала, как будто впервые себя в нем вижу. Сорок четыре… Постарел, но ещё вполне ничего. Лысеть не начал, не обрюзг. Жизни прошлой нет. Новой… пока тоже. Я в этих сорока четырёх застыл, будто в липком безвременье. Хочется двинуться дальше, но рано. Рано форсировать события, хотя промедление так мучительно…
– С днём рождения!
Это не тот случай, когда на тебя накидываются со всех сторон и во всю глотку орут забугорское «Хеппи бёздей». Никакой пошлятины такого рода. В приёмной только топ-менеджеры. Всё чопорно и по статусу прилизано. Даже торт кажется ненастоящим, как будто картонным. Красивый, но попробовать почему-то не тянет.
– Спасибо.
Берём по бокалу, чокаемся. Все делают вид, что пьют. Ничего не чувствую. Ни радости, ни особенного разочарования. Не пойму только, почему мать не звонит. Она одна не забывала о моём празднике. Набрать самому? Нет, подожду. А то как-то некрасиво. Отвечаю на дежурные заезженные поздравления коллег.
– С днём рождения. – Воскресенская, в отличие от других, никакой особенной неловкости не чувствует. И шампанское пьёт.
– Скажи, когда я выполню обязательную программу. Дел по горло, но народ обижать не хочу.
– Да уже, собственно, всё. Они своё дело сделали.
И правда: пока мы шепчемся, подчинённые начинают тихонечко расходиться. Я чокаюсь напоследок с Евгенией Александровной. На ней сегодня платье красивого насыщенного оттенка морской волны. И кончики ресниц подкрашены зелёным. Это придаёт ещё большей глубины её взгляду. Хотя, кажется, это невозможно.
Пытаюсь работать. Мне дали несколько дней на раскачку, но теперь график под завязку забит встречами. И каждая требует определённого уровня подготовки. Никто не должен усомниться, что я занимаю своё место по праву. Проходит еще какое-то время, когда моё внимание привлекает стук в дверь.
– Сергей Зурабович, пройдите срочно в конференцзал.
Странно, что меня приглашает туда Воскресенская. Иду за ней.
– Еще один сюрприз? – бросаю в узкую Женькину спину.
– Вроде того, да.
На удивление в зале пусто.
– Присаживайтесь, – машет рукой Евгения Александровна, а сама склоняется над своим стоящим на столе ноутом, что-то там делает, после чего включается огромный монитор – тот самый, благодаря которому мы принимали участие в последнем совещании, и на экране появляется… моя мама.