Глава 28

Погода во Флоренции стояла практически такая же, как в Гамбурге — малосолнечная и зябкая, разве что ветер был хотя и влажный, но не такой пронизывающий. Пятизвёздочный, дорогущий Hotel Lungarno в котором я поселилась, располагался всего в двух кварталах от центра города, на набережной Лунгарно. Из окон моего номера открывался шикарный вид на Арно и мост Понте-Векью, а на второй день после прилёта, я даже стала счастливым свидетелем невероятного по красоте розового флорентийского рассвета. В этом же отеле, двумя этажами ниже, проживали супруги Соловьёвы из Питера, которые, по счастливому совпадению, тоже оказались участниками форума «Spazio d'Аrte» Эдуард — высокий и худой молчаливый инженер-архитектор объектов промышленного назначения, а Инна — маленькая, полненькая хохотушка, художник иллюстратор детской литературы. У него длинные волосы, собранные в хвостик, а у неё — хулиганская короткая стрижка «Я у мамы дурочка». Он голубоглазый и белокожий, а она — смуглая кареглазка. Казалось бы, более контрастной пары невозможно представить, но они в своей разности были настолько единым целым, что рядом с ними я постоянно улыбалась от тёплого ощущения гармонии.

Программа форума была предельно насыщенна конференциями, мастер-классами и экскурсиями, но после окончания основной части мы с Соловьёвыми всё равно неизменно отправлялись бродить по зимним, тихим в отсутствии толп туристов улочкам Флоренции. Заходили в траттории, пили вино — красное, белое, просекко, потом переходили на ароматную граппу, или, по настроению, на лимончелло. Бесконечно много болтали, смеялись и на хмельную голову соревновались в искусстве быстрых зарисовок, и это было поистине счастливое, полное драгоценной душевной радости время... Разбавленное неожиданной тоской по Марго. Как ни старалась я гнать от себя эту грусть — не могла с нею справиться. Постоянно представляла Маргариту рядом и, иногда даже вела с нею мысленный диалог.

Всё-таки её надо найти. Обязательно! Эта идея с каждым днём овладевала мною всё больше и наконец, вылилась в то, что на третью ночь Марго мне приснилась.

Ничего особенного — просто какое-то размазанное видение, которое уже к обеду практически забылось, но, тем не менее, после него я весь день я ходила словно прибитая. Добрая, ласковая тоска достигла апогея и теперь, стремительно становясь серым сплином, делала меня нервной и рассеянной. К вечеру я даже не выдержала и ушла с экскурсии по галерее Уффици. Соловьёвы остались — ещё бы, это же Микеланджело, Да-Винчи, Боттичелли и ещё десятки мировых шедевров! — и обещали заглянуть ко мне позже, по возвращению в отель. Но когда Инна действительно поднялась в мой номер, я прикинулась больной и, нарушив добрую традицию совместных вечерних прогулок, осталась в гостинице. Бесцельно походила из угла в угол, посидела на балконе, глядя на город и потягивая вино из мини-бара и, в конце концов, так и не справившись с непонятной тревогой, просто легла спать.

Мне приснился Денис. Но не так, как, бывало раньше, когда появлялся только некий образ, а я знала, что это Денис, но за все эти годы так ни разу и не увидела его лица... Нет. В этот раз я его не просто видела — я всматривалась в каждую чёрточку, каждую морщинку. В уставшие глаза, в поджатые губы и недовольно сведённые брови. От него веяло отчуждением, и я, испытывая странный мистический ужас, вдруг подумала: «Разозлить во сне покойника — к беде»

Проснулась резко, ещё до рассвета. Душу тянуло смутным, недобрым предчувствием. Едва дождалась времени, когда просыпается Алекс, позвонила ему, убедилась, что дома всё нормально. Спустилась в лобби-бар, взяла двойной эспрессо. Потом повторила. И ещё. А когда от горечи, похожей на выкуренную натощак пачку сигарет, начало тошнить, взяла пирожное... к которому в итоге так и не притронулась.

Вышла на улицу. Пытаясь отвлечься, побродила по укутанной рассветной серостью набережной, но перед глазами упорно стоял Денис — какой-то чужой и злой, и от этого в душе разливалась тревога. Словно дурное предчувствие. «Денис — это ведь тот же Алекс» — подумалось вдруг мне. — «Что-то не то... Что-то будет»... И с этого момента, как ни пыталась я занять голову чем-то другим, мысли снова и снова возвращались к сыну. И я не выдержала, набрала его ещё раз, отвлекла от завтрака, чуть не задержала в школу.

— ...Мам, да правда, всё хорошо! — заверил он.

— А Ник? — немного замешкавшись, всё-таки спросила я. — Как он?

— Да тоже нормально. Дать ему трубку?

— Нет, езжай в гимназию, я сама позвоню ему чуть позже.

— Мам, а у тебя у самой-то всё нормально? — в голосе Алекса сквознула настороженность.

— Да, сынуль, всё хорошо, — вымученно улыбнулась я, и постаралась наполнить голос лёгкостью. — Просто жутко соскучилась по тебе, но это ерунда, Завтра уже приеду. А ты будь, пожалуйста, осторожнее, ладно?

На завтрак спустилась только потому, что сидеть в номере было невыносимо — не помогали ни шикарный вид с балкона, ни роскошь самих апартаментов. В ресторане застала Соловьёвых, подсела к ним за столик, выбрала что-то из предложенного утреннего меню, но так и не поела. Аппетита не было, до сих пор подташнивало от кофе, а от непонятной тревоги перехватывало в солнечном сплетении.

— Ребят, я, пожалуй, на утреннюю сессию не пойду. Как-то мне неважнецки сегодня.

— Может, тебя протянуло где-то? — с сочувствием спросила Инна.

— Не знаю, может... — задумчиво ответила я и поспешала распрощаться.

Завалилась в постель, забылась поверхностным сном, а в половине десятого вдруг резко очнулась. Села на кровати. В голове только одна мысль — надо срочно лететь домой!

* * *

Стояла и тупо пялилась на табло вылетов — ближайший рейс на Гамбург был уже через два часа, но общее время в пути аж восемь с половиной! Одна только пересадка во Франкфурте — почти пять часов ожидания!

Перебрала все варианты и получалось, что либо мне надо прямо сейчас рвануть в аэропорт Пизы и успеть на рейс через Цюрих, который займёт всего пять часов с учётом пересадки, либо унять свою истерику и улететь, как и планировала, завтра, нормальным быстрым рейсом через Мюнхен.

Вот только ждать я не могла ни часу. Что-то толкало меня, заставляло действовать прямо сейчас. Без оглядки.

От Флорентийского до Пизанского аэропорта — чуть больше часа на такси. Пока ехала, вспоминала Лёшку. Его спокойствие и заразительную уверенность в том, что всё будет хорошо. То, как легко он принимает сложные решения, как умеет просчитывать наперёд... Его тёплый, внимательный взгляд и объятия, в которых, как в Раю — светло и спокойно. Надёжно. Да, с ним — надежно и легко. И сейчас он был нужен мне как воздух, как тот самый берег, от которого меня стремительно уносило в какую-то непонятную пучину тревоги. Помощь его нужна была, присутствие. Хотя бы просто голос его услышать, ну что тут такого, правда?

И я всё-таки решилась... Но аппарат абонента оказался выключен или находился вне зоны.

* * *

В Пизе я сходу суетливо хватанула билет на нужный рейс и едва успела к окончанию регистрации. Вылетели, и я хоть немного расслабилась.

В Цюрихе, в полной уверенности, что ждать пересадки всего полтора часа, я даже не пошла в кафешку, хотя есть уже хотелось зверски. Приткнулась на свободное место в зале ожидания, машинально принялась читать билет... И глазам своим не поверила — вылет через одиннадцать часов! Одиннадцать!

Помчалась в справочную — ну так и есть... Где, где, Господи, где были мои глаза?! Каким местом я читала расписание? Нестерпимо захотелось реветь. Всё валилось из рук, словно сама судьба по непонятной причине уводила меня от дома, в то время как сердце рвалось туда — в полной уверенности, что я должна быть там, с сыном! И я всё-таки не выдержала, тихо расплакалась. Просто сидела и, кусая губы, лила слёзы. Мальчишка лет семи, в кресле напротив, внимательно посмотрел на меня и что-то шепнул на ухо сидящей рядом с ним пожилой женщине. Она машинально посмотрела на меня, мы встретились с ней взглядами... И я тут же встала и ушла с этого места. Я не хотела сейчас никого и ничего, кроме того, чтобы оказаться дома... И Лёшки. Не хватало его отчаянно, и это было и странно и где-то даже глупо — как блажь какая-то. Но я всё-таки снова позвонила ему. А он снова оказался недоступен. И тогда я в сердцах вырубила телефон и опять пошла к справочной.

От Цюриха до Гамбурга можно было бы добраться и поездом — за девять часов. И это всё-таки не одиннадцать в ожидании плюс ещё полтора в полёте. Ещё был вариант прямо сейчас взять билет на самолёт до Берлина, а уже оттуда скорым междугородним поездом за полтора часа доехать-таки до Гамбурга. И этот вариант был наиболее подходящим. Во всяком случае, несмотря на очередные перелёты-переезды, от которых голова шла кругом, через пять часов я уже могла бы быть дома.

На том и порешила. Завернув по пути в туалет, подтерев слегка потёкшую тушь и подкрасив губы, двинула к кассам. Но всё было бы слишком просто, если бы закончилось так быстро, да? Билеты на рейс до Берлина закончились. Даже бизнес-класс.

Я рассмеялась. Не то, чтобы мне было смешно, но неожиданно накатило спокойствие. Это какой-то долбанный квест, испытывающий моё терпение, точно! Но ладно. Если кто-то там свыше решил сначала окунуть меня в истерику, заставив метаться по вокзалам-аэропортам, а потом объявил, что с меня хватит — пусть так и будет! Сколько там осталось, семь с половиной часов до начала регистрации на рейс до Гамбурга? Отлично! Значит, у меня есть время прогуляться по Цюриху!

От этого решения замедлиться и принять ход событий таким, каков он есть, у меня даже настроение поднялось, и разом куда-то вдруг исчезла утренняя тревога.

Сдала багаж в камеру хранения и, купив в одном из маркетов плитку швейцарского шоколада, направилась к ж/д вокзалу, который, судя по указателям, находился здесь же, на подземном уровне. На выходе из терминала, голодно отвлекшись на разворачивание шоколада, довольно жёстко столкнулась с мчащейся напролом женщиной.

— Смотри куда прёшься! — на чистейшем русском рыкнула она и, даже не удостоив меня взглядом, помчалась дальше.

А я... Я заторможено посмотрела ей вслед и, машинально пройдя новый круг внутри вращающейся двери, кинулась за ней.

Женщина, я бы даже сказала, девушка лет тридцати — хрупкая шатенка с очаровательным вздёрнутым носиком и большущими глазами, в дорогих, стильных шмотках, но с крайне раздражённым выражением лица, на всех парах подлетела к информационной стойке и нервно заклацала тоненьким пальчиком по сенсору справочника. Искала что-то, ругалась себе под нос, а потом рванула с плеча сумочку на длинном ремешке-цепочке, небрежно выгребла из неё и раскрыла веером мятые деньги. И я даже издалека увидела, что там не густо, всего четыре или пять не самых крупных долларовых купюр. Вот и девушка беззвучно выругалась и, спрятав деньги обратно в сумочку, озабоченно заозиралась. А я как стояла чуть в стороне с недоразвёрнутой шоколадкой в руке и отвисшей челюстью, так и продолжала... Пока девушка снова не рванула, вдруг, куда-то дальше по коридору. Стремительная и чертовски злая. И тут я очнулась.

— Кристин!

Голос неожиданно подвёл, захрипел, но она услышала. Резко остановилась, обернулась, окидывая взглядом снующих вокруг людей... и заметила меня. Пара мгновений на узнавание, и глазищи её распахнулись.

— А-хре-не-е-еть... — выдохнула она и бойко закинула ремешок сумочки на плечо. — Вот это я понимаю — удачно зашла!

* * *

Удивительное дело — все эти годы, с того самого момента, как я мельком увидела Кристинку, такую шикарную и катастрофически беременную брюнетку в колонии — я представляла, что, может, однажды судьба сведёт нас снова, и тогда уж Кристи точно от меня не уйдёт! Я брошусь ей на шею и ни один в мире громадина-Богдан или кто-там ещё, меня не удержит!

Но теперь мы просто шли рядом, заходили по пути в маркеты и трещали о какой-то ерунде. Как чукчи — что вижу, то пою́. При этом мы обе были рады встрече, это чувствовалось, но обе словно потерялись в эмоциях и теперь пытались разобраться со всем этим на ходу...

И ведь действительно, по справедливости говоря, общая тема у нас была одна. И трогать её было ой, как страшно! Даже теперь.

— А пойдём в детскую зону? — неожиданно предложила Кристинка. — Там никого левых не бывает, одни мамашки, и можно нормально поговорить. Сколько, говоришь, у тебя до вылета?

— Около шести часов до начала регистрации. А у тебя?

— Не знаю, — дёрнула Кристи плечами. — Посмотрим.

В тот момент я промолчала, послушно поспевая за её стремительным шагом, но про себя отметила, что дело явно нечисто. Когда же мы, наконец, приземлились за столиком в детском кафе, и я взяла себе какой-то суп и картофельные биточки с сыром, а Кристинка, украдкой пересчитав свои баксы, ограничилась картофельной запеканкой, я не выдержала:

— У тебя какие-то проблемы, Кристин? Я могу помочь?

Она нервно хихикнула:

— Боюсь, моей проблеме может помочь только сама моя проблема, но я от неё сбежала, так что... Хотя, если ты проспонсируешь мне билет куда-нибудь в Шенген, я буду тебе весьма обязана.

— Ну, вообще без проблем, только... Ты уверена, что тебе надо именно это?

Она пожала плечами и задумчиво подпёрла подбородок рукой.

— Не знаю, Люд. Просто иногда хочется то ли сойти с ума, то ли свести с ума... А как ты его сведёшь, если у него всё схвачено?

Я деликатно улыбнулась:

— Муж?

— А то кто ж, — вздохнула Кристи. — Как он мне надоел, ты не представляешь! Вот это его «Я лучше знаю, как надо!» или «Что ты в этом понимаешь?» или «Знай своё место...» Бесит!

— Тогда что тебя держит? Дети?

Она улыбнулась, вынула из сумочки телефон, полистала в нём что-то и сунула мне. На экране были девочка лет десяти, вылитая Кристинка в ту пору, когда она ещё была белокурым ангелом и мальчишка лет пяти. — И вот это чудовище, которое с ними, тоже меня держит. Увы. — Обречённо буркнула Кристи и листнула на следующую фотку.

Здесь дети уже сидели на коленях у здоровенного мужика с непроницаемым лицом. И его я узнала сразу — он практически не изменился, только ещё больше заматерел.

— Это твой муж? Богдан, кажется?

— А кто ж ещё? Он самый. Всю молодость, блин, на него убила, а он... Я ему сразу сказала — рожать до бесконечности не собираюсь! Но после Эллинки он развёл меня на Якова, а теперь, прикинь, раскатал губу на третьего. А у меня второй салон в Голливуде открывается! Какой мне ребёнок?! Да и потом, мне сколько лет-то уже!

Она возмущалась, смешно морща носик и хлопая пышными ресницами, а я смотрела на неё и так и ждала, что вот, сейчас она закатит глаза к потолку и вздохнёт: «Ну, ску-у-ука...»

— Кристин, я ни фига не поняла, кроме того, что ты злишься на мужа. Давай по порядку?

И она рассказала. О том, что они живут в Лос-Анжелесе, что Богдан занимается «большим серьёзным бизнесом», а она, «как домашняя курица», развлекается тем, что плодит бутики брендовой одежды и салоны красоты. И ей это скучно, она пытается нащупать что-то серьёзнее и масштабнее, но Богдан не даёт. Да ещё и пытается окончательно посадить её дома рождением третьего ребёнка.

— Нет, онвообще-то не монстр, ты не  думай, а то я сейчас распишу, ага, — хихикнула она, — но слишком уж опекает. Как ребёнка. И это, знаешь, иногда прям бесит!

— Так ты от него, что ли, сбежала? — дошло, наконец, до меня. — От мужа?!

— А то от кого же! Еле умудрилась, вон, — кивнула на сумочку, — что под руку попалось, то и схватила. Ни карт, ни денег нормально. Спасибо, паспорт с собой. — Рассмеялась: — Вот сюрприз ему будет! Я же из гостиницы через кухню свалила, меня на ресепшн не видели, и охранник думает, я пописить вышла.

— Блин, Кристин... У меня, кажется, дежавю. Или ты в тот раз не от Богдана в Москву сбежала?

— Да ладно, я уже далеко не та дура, — смущённо отмахнулась она. — Теперь без жести. Сейчас, если поможешь, полечу куда-нибудь во Францию, погуляю там, на свободе. Он же всё равно меня найдёт, Люд! Он знаешь какой... — она, кажется, и сама не замечала, как с каждым словом её раздражённо-боевой настрой сменялся мечтательно-романтичным. — Он меня из-под земли достанет, вопрос только во времени. Вот я и бегаю, когда скучно становится. И знаешь, если честно, мне кажется, что он мне даже подыгрывает слегка. И это меня тоже бесит. Ты прикинь, он думает, что я не смогу его уделать! Я! Его! Пха!

Я улыбалась. Всё-таки это была Кристинка. Та самая сумасшедшая девочка-скука. В голове не укладывалось, что передо мною мать двоих детей, женщина, которая, если что, на два года старше меня! Она реальна была похожа на подростка! И при этом я не видела на её лице признаков агрессивной косметологии вроде филлеров или ботокса. Просто женщина, которая абсолютно счастлива, хотя и заскучала.

— А дети с кем, Кристин?

— С папочкой, с кем ещё? Думаешь, он их кому-нибудь доверит? Пфф! Мамками-няньками обложил и таскает везде за собой. Мне иногда кажется, что они скоро со мной сбегать начнут.

— Весело у вас.

— И не говори! — И она вдруг словно очнулась: — А ты? У тебя-то как? Где ты вообще сейчас?

— А ты не знаешь? Серьёзно?

Мы столкнулись взглядами и тут же словно — Щёлк! — перелистнули встречу на следующую, совершенно другую страницу...

— Не знаю, Люд. И не знала никогда. — Опустив взгляд, Кристина нервно потеребила салфетку. — Ты же помнишь, как меня Богдан тогда быстренько увёл. Переживал за меня и за ребёнка. Мы так долго забеременеть пытались, казалось, что уже и не получится... Я его еле уговорила пойти тогда к тебе! А он условие поставил, что я только гляну и сразу уйду, а у него знаешь как — если условие, то всё. Контракт с дьяволом, блин... Даже хуже. А потом мы уехали, и сколько я ни просила сказать, где ты — хренушки. Единственное до чего меня допустили, это дать тебе новое имя. Было три варианта, я Камилу выбрала. Ну, подумала Мила — Камила... Ну как-то так, понимаешь, да? — Несмело подняла на меня взгляд. — Глупо?

— Нет, — почему-то шёпотом ответила я. — Наоборот... Спасибо!

Она кивнула и между нами повисла долгая пауза. Спросить хотелось так много, но было как-то смутно на душе — тут и непонимание с чего начать, и страх заглянуть в глаза бездне, и даже стыд какой-то за своё прошлое.

— Ну а вообще... — попыталась вывести меня из ступора Кристи. — Вообще как у тебя? Ты с этим немцем сейчас? Как его звали-то, не помню уже.

— Николос. Да, я с ним.  Мы женаты, уже почти одиннадцать лет, с тех самых пор, как... Ну с того раза, понимаешь? Он же меня в Германию увёз.

— Оу! Неожиданно! А как же его беременная невеста? — и она вдруг прикрыла рот рукой. — В смысле... Блин... Извини.

А я посмотрела на неё и подумала — если не сейчас, то когда? Может, для того я тут и застряла? Для того и примчалась сюда, как ужаленная?

— Кристин...

Она подняла на меня взгляд.

— А давай начистоту? Вот прям, как есть? Если тебе, конечно, не претит.

— Мне? Пфф... Я в своё время два раза по полгода прожила в частной психушке в Бруклине. Богдан позаботился о моём душевном здоровье: лучшие клиники, лучшие специалисты, смена обстановки и всё такое. Так что я знаешь... Проработанная в этом плане. А вот ты... Тебе как?

— Никак. У меня ощущение, что я живу чужой жизнью. Я и на родине-то вот только этой зимой первый раз за всё время побывала. К матери на могилку сходила, к бабушке... — хотела сказать про Дениса, но горло вдруг перехватило, и я промолчала. — Так что давай, Кристин. Расскажи мне про меня.

— Блин, Люд... Я даже думать не могу о том, каково тебе там было... И я, если честно, не особо много и знаю-то. В тот раз, когда, помнишь, мы с тобой попрощались, Денис отвёз меня на какую-то хату и тут же ушёл. Там было всё — еда, одежда, лекарства. Я просидела там два дня — совершенно одна, закрытая на ключ снаружи. Меня предупредили, чтобы я не высовывалась, я и не высовывалась. А на третий день появился Богдан. Он передал меня своим людям и отправил домой, а сам остался мстить.

— Мстить? Он у тебя вообще кто?

— Ну как сказать... У нас в Челябинске группировка тогда была — Ста́я, или, ещё, — Во́роны. Собственно мой Богдан и его родные братья Владислав и Евгений, были идейными вдохновителями. Но особенно старший Евгений, конечно. Главный Во́рон.

— Понятно... Ну и как, отомстил?

— Отомстил. И даже рассказал мне как именно. А я знаешь... Меня даже не затошнило, хотя подробностей там было — мама не горюй. — Кристина усмехнулась глядя в пространство: — Я тогда только руку Богдана взяла и поцеловала. Да что там поцеловала — я когда представляла, как он этими руками того гада пытал, молиться на них готова была от радости. Ну и всё. Потом одна клиника, другая. Потом миграция, психологи, свадьба и как-то так и закружилось. Богдан всегда берёг меня и от тех воспоминаний, да и я, знаешь, не горела желанием возвращаться.

— А как меня нашли?

— Случайно. У Евгения тогда большой юбилей был, и мы с Богданом, естественно, полетели к нему. А Женька тогда, знаешь, конкретно в политику пошёл, большим человеком стал, идейным, правильным — там такой светский раут отгрохал в честь юбилея! Кого там только не было, даже знаменитости! А через пару дней после официоза мы сидели уже тесным кругом, только самые близкие — братья и парочка друзей, среди которых и твой Николос — у него в бильярдной и, естественно, когда выпили, речь зашла про политику...

— Нет! Ваша русская политика, это просто... — немец замялся, подыскивая слова. — Просто средневековье! Она стоит не на здравом смысле и чести, а на... как это...

— На беспределе, — смеясь, подсказал Богдан и сжал Кристинкину коленку.

— Да! — твёрдо ткнув в его сторону пальцем, с самым серьёзным видом воскликнул немец. Он не видел или не понимал, что над ним подшучивают, и словно горел своей идеей донести до русских убогость их бытия. — Ваша политика — это беспредел!

— Тю-ю-ю, полегче, хер Трайбер, — рассмеялся именинник, — пока я тебя, во имя справедливости, не депортировал на Немчину.

Все рассмеялись.

— За что? — не понял немец. — Я, в отличие от вас самих, соблюдаю ваши законы! А вот у вас в колонии сидит женщина, которую посадили за другого человека!

— Ну, это, думаю, и у вас бывает, — примирительно поднял руки Влад.

— Возможно, — согласился немец. — Но у нас женщина, которая родила в тюрьме, может быть уверена, что государство сделает всё, для того, чтобы её ребёнок был социально обеспечен и жил в безопасности в приёмной семье. А ваши женщины вынуждены просить посторонних случайных людей забрать их ребёнка, лишь бы он не попал в детский дом!

— Та-а-ак, немцу больше не наливать! — хохотнул кто-то из гостей. — А то он нам сейчас революцию начнёт! А у меня бабло ещё не в офшоре.

Все снова засмеялись.

— Ну а между прочим, — неожиданно вступился на немца именинник, — вы зря смеётесь! Наш дорогой Николос знает об этом не понаслышке, ведь он и есть тот добрый человек, который усыновил того ребёнка.

— Признал отцовство, — поправил немец.

— Да не важно, Николос! А просто знаешь что... — Евгений ненадолго задумался.  — Давай за тебя выпьем? Нет, ну правда, политика политикой, а вот то, что ты человек с большой буквы — это да! Друзья, у меня тост! — Он поднял рюмку: — За Николоса Трайбера, моего большого друга и талантливого общественника, который не смог пройти мимо несчастья одной русской женщины и действительно взял на себя ответственность за её сына! Ура!

Все одобрительно загудели, зазвякали стопками.

— Ну слушай, Николос, — закусив водку салом, взял слово Влад, — по старинной русской традиции ты теперь на этой женщине обязан жениться!

Немец не понял. Растерянно заморгал, соображая.

— Зачем? Она не скоро освободится. У меня к тому времени уже и свой ребёнок большой будет.

— Ох ты ж ни хрена себе! — воскликнул Влад. — Так ты ещё и женатый добрый человек? Ребята, завтра я мигрирую в Германию! Там живут лучшие люди на планете!  — Пьяно приобнял немца за плечо: — Ну и как к этому отнеслась твоя фрау?

— С пониманием, — благодушно отозвался Николос и повернулся к имениннику. — Женя, ты должен что-нибудь сделать, чтобы эту бедную женщину выпустили как можно раньше! Она сидит там незаконно!

— Незаконно у нас только садятся, — отмахнулся тот, — а сидят уже по закону. Так что не переживай.

— И всё-таки ты должен...

— Чш-ш-ш, — ласково улыбнулся Влад, и заткнул рот немца огурцом. — Евгений Семёныч и сам знает, что и кому он должен. — А ты кушай, Коль. Кушай.

— Нет, подожди! — пьяно воскликнул немец, швыряя огурец на стол. — Если мы говорим о честной политике, то она начинается как раз с маленьких людей, над которыми надругался закон! И обязанность каждого гражданина страны, а тем более политика — бороться с беспределом, а не устраивать его! Думаю, вы понимаете, о чём я?

Атмосфера за столом накалялась, гости начинали отводить глаза и усиленно жевать. Даже Кристина чувствовала, что тему пора сменить, но не могла, не имела права подать голос, так как Богдан этого не любил.

—Такое впечатление, — шутливо шепнула она мужу на ушко, — что он всё-таки в неё влюблён.

Попытка была дурацкая, но сильно захмелевший Богдан уцепился за шутку:

— А кстати, Ник, сдаётся мне, что ты всё-таки по уши влюблён в эту арестантку. Русские бабы хороши, ну признай, а?

Тот на секунду задумался и наивно ответил:

— Нет, я её не люблю. Но она действительно очень красивая и молодая. У меня есть её портрет!

— У-у-у, — всплеснул руками один из гостей, — а говоришь, не любовь!

— А чего ж ты мне даже ни разу не показал её? Ну, шалун, — попинял немцу именинник. — С собой портрет-то? Тащи, мы хотим видеть из-за чего весь сыр-бор...

И немец, удалившись на добрые минут десять в свою комнату, вернулся с небольшим рисунком.

— Ты глянь и правда, портрет, — удивился кто-то. — Я думал фотка.

— Это рисовала одна из ваших заключенных, очень талантливый художник, между прочим!

— Тебя послушать, так весь цвет нации собрался в нашей колонии, — усмехнулся Евгений. — Ну-ка, дай гляну хоть. — Нацепил очки. — Твою же мать... Николос, ну ты как ребёнок! Эта боярышня из сказки какой-то. Твоя художница, видать, иллюстратор? — и пустил портретик по кругу.

Гости качали головами, отмечали, что рисунок действительно очень классный, что бабёнка на нём тоже ничего, но явно ненастоящая, а немец упорно твердил, что это самый настоящий портрет, просто стилизованный под русскую старину. Мельком глянув на картинку, Богдан протянул её Кристине.

Лицо было словно бы знакомое. Несмотря на все эти бусы, кокошник и расписной русский сарафан... Но она так и не поняла, кого напоминает ей эта девушка. А ночью Кристину вдруг осенило. Она распихала храпящего  мужа:

— Богдан, я вспомнила! Это Люда! На портрете!

Он только посмеялся, но Кристинка неожиданно закатила истерику. Её распирало странной уверенность, что на портрете Люда.

— Крис, угомонись, — раздражённо шикнул на неё Богдан.

Если бы он знал, что даже спустя пять лет Кристинку так замкнёт, он оставил бы её в Лос-Анжелесе.  Утешал, как мог. Даже позвонил врачу ведущему беременность, спросил, нормально ли это — так истерить. Тот сказал — нормально, просто гормоны шалят, и посоветовал отвлечь её чем-нибудь. Как смог успокоил.

А утром Кристина снова взялась за своё:

— Богдан, и всё-таки это она... Я сердцем чувствую!

— Киса, что ты можешь чуять, ты её не знала совсем. Что вы там общались то?

— Достаточно, Богдан! А её мужчина, между прочим, меня спас! А ты, между прочим, вместо благодарности насрал ему за это!...

— В смысле, насрал? — не поняла Люда.

— Да там вышло так... Денис оказывается, когда меня вернул, сразу и Богдана из города гнать начал, и говорил ему, чтобы он не вздумал сволочь ту старую трогать. Сам хотел с ним разобраться. Но Богдан знаешь, какой упёртый! Он гада первый поймал и убил. Ну ты знаешь. И только потом получил пиздюлей от Женьки.

— О Господи, они там всем семейством, что ли, у нас ошивались?

— Конечно! Они же Стая! Для них это святое. Больше того, Денис изначально именно с Женькой все вопросы и решал, как старший со старшим. Поэтому, Богдан даже понятия не имел, что ты исчезла, и что Денис думает на ублюдка. Это потом уже, когда убил, Женька  ему всё рассказал и пиздюлей ввалил, но было поздно. Вот так глупо получилось. Но ты знаешь, как Богдан этим грузился! Всё время повторял: «Он тебя спас, а я не дал ему свою девчонку выручить. Сука я теперь по жизни. Такое ничем не искупить» И я думаю, что только поэтому он и повёлся на мои уговоры и через Женьку устроил тот поход к тебе в колонию. И меня взял, чтобы я опознала наверняка. Я знаешь, как рада была, что это ты! Я чуть прямо там, в камере не родила от счастья! Люд... Я так рада, тебя видеть!

И только теперь, спустя почти час после встречи, мы наконец-то кинулись друг другу на шею.

— Слушай, может, чего-нибудь покрепче? — подмигнула Кристинка когда мы снова уселись на места.

— Я бы не отказалась, но это же детское кафе?

— Твою мать, точно... Ладно, обойдёмся молочной ванилькой. — Она махнула рукой официанту. — Какие наши годы, да? Давай мне, кстати, свой номер и адрес, пока не набежали долбанные люди в чёрном и не увели меня обратно к их Воронейшему высочеству. — Шкодливо прикусив губу, Кристинка записала мои контакты. — То-то же! Хрена-с  два он теперь от меня что-то скроет! — спрятала телефон в сумочку и взялась за один из принесённых официантом коктейлей. — Слушай, ну а как ты в тюрягу-то попала? Да ещё и под чужим именем? Я Богдана пытала, но он, зараза, вообще ничего мне не сказал!

— Кристин, я, если честно, не готова сейчас об этом. Не здесь, точно. Но, раз уж ты всё равно решила сбежать, может, полетели со мной в Гамбург?

— О-о-о! Классная идея! — загорелась Кристинка. — Представляю, как удивится мне твой муженёк! Мм, классный, пей пока пенка не осела! — кивнула мне на коктейль. — И, кстати, знаешь, я ведь сначала удивилась, что ты с ним, а не с Денисом, а сейчас понимаю, что всё логично. Столько времени к тому моменту прошло, столько всего изменилось. Как у него дела-то вообще, знаешь? Или вы не общаетесь?

— С кем?

— С Денисом, с кем ещё.

— Кристин... он погиб.

Она медленно выпустила из губ соломинку, смущённо облизнула губы.

— Серьёзно? Я не знала, извини. Как жалко, слушай... А что случилось?

— Взорвался в лифте.

— А-хре-не-ть... Когда?

— Да тогда же, в девяносто пятом. За пару дней до Панина, кстати, так что твой Богдан зря загонялся все эти годы. Никому он ничего не испортил. Просто некому уже было.

Кристинка пару мгновений смотрела на меня непонимающим взглядом, и вдруг рассмеялась:

— Вот ты коза! Чуть не подловила! — Снова схватила трубочку губами, с наслаждением потянула ванильную пенку. — Я ведь поверила, думала ты серьёзно!

Теперь уже  я не поняла.

— Так это серьёзно, Кристин. Я бы не стала этим шутить. Мне о его смерти сначала сам Панин сказал, потом я ещё и в газете читала. И вот, на новый год на родину ездила, на могиле у него была.

— Стоп! — вскинула Кристинка ладони. — Мы сейчас о ком говорим, о том Денисе, который меня от садюги спас или о каком-то другом? Если о том, о твоём, то я видела его в ноль пятом вот так же хорошо как тебя сейчас — живого и здорового, в Китае, в ресторане при гостинице Анбан. У него там какая-то деловая встреча была, а мы с Богданом просто спустились пообедать после перелёта. Все охренели, и Денис и мы с Богданом. И я знаю точно, что вечером того же дня они встретились снова, уже целенаправленно. Подробностей мне, естественно, никто не сообщал, но они совершенно точно говорили о тебе! Это единственное, что сказал мне тогда Богдан — мол, успокойся, теперь всё встало на свои места и совесть моя чиста. И именно с этого момента он окончательно перестал грузиться этой темой. — Кристина развела руками: — Так что он жив, Люд! Во всяком случае, в ноль пятом был точно. А ты... Ты серьёзно не знала?

Словно бы резко погас свет, и дыхание моё, оборванно трепыхнувшись, закончилось... Злая, едкая, болючая до слёз обида рванула откуда-то из самой глубины сердца, оттуда, куда я так бережно складывала свои самые дорогие, самые тёплые воспоминания о Нём... Теперь каждое из них превращалось в раскалённую иглу и вонзалось прямо в мою открытую, не ожидавшую такого подлого удара душу.

Уткнулась лицом в дрожащие ладони, зажмурилась — до боли, до огненных пятен перед глазами, но слёзы всё равно потекли. Чёртовы, чёртовы слёзы... О ком? О КОМ вы? Не смейте!

Выходит, он знал... Знал где я, с кем я, через что прошла... Да что я — он знал о сыне... Но не появился! Он НЕ ПОЯВИЛСЯ! Почему?! Почему он так со мной? С НАМИ — ведь Алекс... Алекс, ведь, СЫН! За что?!..

— Люд, ты чего... — донеслось до меня будто из тумана, но я лишь резко вскинула руку, умоляя Кристинку молчать.

Так неожиданно упало небо. И это было больнее, чем тогда у порога, когда казалось, что мы с ним прощаемся навсегда. Больнее, чем все его измены вместе взятые. Больнее, чем отданное на растерзание нелюдям тело. Моё тело, отданное мною же самой и моею упрямой гордостью — ради верности Ему! Верности до последнего вздоха!

Да если бы я знала тогда, что спустя почти шестнадцать лет снова буду корчиться от му́ки, но теперь уже от того, что он, оказывается, жив... Господи, да лучше бы я сдохла тогда в той могиле, закопанная заживо!

*****************

Музыкальная тема и настроение эпизода — Анастасия Спиридонова "Зачем"

*****************

В самолёте сидела у окна. Кристинка со мной так и не полетела её уже возле самых касс перевстрял-таки Богдан. Схватил в охапку, зажал в лапах, а она вырывалась, пиналась, и я готова была вмешаться... Но когда они неожиданно начали самозабвенно целоваться — поняла, что я там лишняя. И ушла.

И вот прошло целых пять часов с того момента, как Денис внезапно «воскрес», а мне по-прежнему не хватало воздуха.  И слёзы всё ещё бежали — горячие, горькие до рези в глазах. Бежали, да, но я не ревела. О не-е-ет... Это не было разбитым сердцем — плевать на то, что случилось когда-то! И это не была му́ка отвергнутой любви или жалость к брошенной себе. Нет! Но это была ярость. Она поднималась от самых пяток, распирала, переполняла меня, выедала душу и рвалась наружу ненавистью — внезапной, а от того и всесокрушающей. Ярость ЗА СЫНА.

Ведь ладно я... Ноль пятый — это десять лет спустя, это целая жизнь и Денис не знал, где я и что со мной. У него к тому моменту могла быть семья или любимая женщина. Я могла не вписываться в его новую жизнь, Бог с ним... Но СЫН? СЫН?! Не нужен? Да и хрен с тобой, никто тебе его не навязывает, но...

Интересно, а он его хотя бы видел — издалека ли, по фото ли... Или нет? Или, может, ему настолько плевать на него, что даже взглянуть не захотелось?

Мысли метались — одна ядовитее другой, кровь била по вискам, разрывая голову болью, в руках всё ещё не утих тремор.

Вспомнилась Боярская, которая занималась переводами денег на счета внебрачных детей Дениса и то, как сам Денис относился к этому — мол, святое дело помочь своему ребёнку встать на ноги. Но при этом, он никогда даже не стремился их увидеть. Считал, что будет гораздо лучше, если их матери создадут семью, и ребёнок будет считать отцом того, кто будет заниматься его воспитанием. Отец не тот, кто родил, а тот, кто воспитал... С этим не поспоришь.

Но ведь ты, Милаха, до последнего думала, что особенная, да? Ну что ж, добро пожаловать на землю. Лебединая песня, ага. Одна из.

Прокручивала в голове разговор с Кристинкой: свою жизнь — сразу после колонии и потом, после ноль пятого, когда Денис узнал обо мне. Ноль пятый... Это как раз примерно то время, когда у нас с Ником наладились отношения и мы снова заморочились с ЭКО, когда его дела резко пошли в гору. Кстати, ещё не понятно, с чьей подачи он так резво поднялся. А вдруг...

И новая волна ярости, теперь уже на мужа. Неужели он все эти годы знал, что Денис жив? И неужели всё, что давал мне Ник до ноль пятого, было с подачи и денег Богдана? И что там за беременная невеста? И собирался ли он вообще позволять мне, сидящей за решёткой, общаться с собственным сыном? С чего вдруг, он исчез на целый год? И с чего вдруг Алекс весь этот год даже не слышал русской речи?..

Всё что было в моей жизни до этого, всё то, что сначала казалось гранитной глыбой, а потом зыбкой песчаной корочкой — неожиданно оказалось вообще просто пылью. Её сдувало теперь каким-то сумасшедшим, жестоким ветром, а под ней — сваленные в одну кучу, так что не поймёшь где чей, скелеты. Интересно, есть в моей жизни хоть один человек, который не врёт?

В общем, из самолёта я вышла не разбитой обидой женщиной, а жаждущей мести ведьмой. По пути к залу выдачи багажа набрала Ника, а он трубку не взял, сволочь! Потом до меня дошло, что время-то — пятый час утра! Ладно, погоди полчасика, я тебя живьём достану...

Но дома его не оказалось. Постель — ни в нашей спальне, ни в гостевой — даже не разобрана. Алекс спит у себя.

Я спустилась в тёмную гостиную, села за барный островок и отрешённо уставилась на красный огонёк висящей на стене плазмы. Называется, вернулась жена из командировки без предупреждения на денёчек раньше...

Надоело-то, как Господи-и-и... Все надоели! Всех к чёрту!