Глава 27

Уже к субботе Соня сидела на антибиотиках с острым бронхитом, а Лиза пока задержалась на трахеите, но и ей на всякий случай прописали антибиотик. Хорошего, конечно, мало, но спасибо уже за то, что на фоне тяжёлой артилерии перестала подниматься температура и улучшилось состояние в целом. Зато кашляли обе так, что даже видавшему виды Лёшке страшно становилось. Особенно их раздирало по ночам — тогда казалось, что бедняжки просто захлебнутся в очередном приступе, или же отхаркнут собственные внутренности. Иногда Лёшка даже задумывался о том, каково слышать этот ужас через стену Олесе. Если она, конечно, слышит и осознаёт, что происходит. Узнать это наверняка было не реально — она не реагировала ни на прикосновения, ни на голоса, ни, даже, на инъекции и противопролежневый массаж. Просто спящая царевна. Ужасно на самом деле, особенно зная её характер и стойкий комплекс, навязанный с детства свободолюбивой матерью: «лучше умереть, чем быть для кого-то обузой» Олеся ведь даже болезнь запустила именно потому, что не хотела никого напрягать... Да ладно «никого» — она его, Лёшку, не хотела напрягать, чего уж там.

Всё-таки недодавал он ей самого главного — любви. Не смог, хотя и старался. Просто потому, что невозможно дать того, чего у тебя нет.

От сидения дома ехала крыша. В перерывах между вознёй с девчонками, Лёшка снова и снова перебирал бумаги, оставленные Санычем и в сотый, если не в тысячный раз охреневал от масштаба и расклада событий, параллельно поджидая звонка от Ефимо́вского — арендатора одной из частей базы. Тот давно уже хотел её выкупить, но Лёшка не торопился, всё хотел сесть однажды и спокойно продумать концепцию развития своей части, чтобы не слить вырученные бабки, а с умом вложить в дело... Но теперь, вот, пришлось. И Лёшка даже подвинулся в цене, но с условием, что деньги будут срочно, сразу и наличкой. Сумма выходила приличная и Ефимовский, конечно, слегка охренел от неожиданности, но обещал что-нибудь придумать.

Иногда, когда становилось совсем невмоготу, Лёшка заходил на страницу к Людмилке. Смотрел на её фотку, чувствуя, как от нежности и тоски по ней душа выворачивается наизнанку... Но молчал. Нужно было разобраться в происходящем, убедиться, что его Солнцу ничего не угрожает, а для этого было крайне необходимо, чтобы и она сама не делала лишних движений, не привлекала к себе внимания. Всё как всегда. Как будто и не было этой её поездки, как будто не было их встречи.

Чёрт. Самому-то ему даже приблизительно не удавалось это представить! Ну как это не было?! Ведь эта встреча — его перевёрнутая, наконец, обратно, с головы на ноги жизнь. Второе дыхание. Ведь не появилась бы Люда снова — Лёшка, несмотря на семью, так бы и доживал с разорённым сердцем. А теперь вот... Вместе с ней появилась надежда, от которой словно крылья за спиной стали расправляться.

А только всё равно не леталось. Без Неё — никак.

* * *

Все деньги разом Ефимовский так и не нашёл, но и у Лёшки выбора особо не было, согласился на рассрочку четырьмя равными частями в течение месяца. Так что в понедельник, когда Саныч снова появился на пороге его квартиры, он всё-таки расплатился с ним за проделанную работу.

— То есть, я правильно понимаю, что бизнес как бы не совсем Трайбера? — задумчиво повернул Лёшка лист к себе.

Саня накидывал схему привычными, уверенными росчерками бывалого следака́, параллельно жуя жареную колбасу и хрумтя огурцом, отчего уже через пару минут уровень небрежности схемы начал зашкаливать. Поэтому Лёшка внимательно смотрел на лист, исписанный красной и синей ручками, — кружочки, стрелочки, циферки и короткие пояснения — и старался схватить суть налету, сейчас, пока ещё свежо понимание.

— И да, и нет, — отпив томатного сока, ответил Саныч. — Смотри, международная логистическая компания Ди Джи Эл — он ещё раз обвёл аббревиатуру «DGL» и твёрдо ткнул в неё ручкой, — это совсем молодая, созданная Трайбером ветка от Джи Эл Эс Группп, — подчеркнул другим цветом стоя́щую рядом надпись «GLS Grоup» — Гло́бал Логи́стик Си́стемс, просекаешь? Глобал Логистик — глобальная логистика. Само по себе ничего особенного не значит, но как только к ней добавляется вот это «Групп» — мы сразу имеем участника всемирной организации почтовых и рекламных услуг. А в эту группу, чтоб ты понимал, входит всего лишь десять концернов-гигантов, от которых и расползаются все мировые почтовые и транспортные компании, которые ты только можешь себе представить. Так вот, контора Трайбера — это всего лишь один из мелких представителей «GLS Grоup», занявший нишу морских и Ж/Д перевозок, так или иначе связанных с Европой. И с одной стороны немец не смог бы сделать это сам, если бы его тупо не впустили в этот бизнес, а с другой — да, его «DGL» основан с нуля шесть лет назад, и Трайбер является его первым, главным и бессменным гендиром.

— Угу... И мы снова упираемся в вопрос финансирования, так?

— Точно.

Лёшка задумался. В этот раз Саныч не привёз никаких секретных или шокирующих фактов. Только то, что лежало на самой поверхности и даже не требовало особого времени на сбор информации: что поженились Трайбер с Людой в Дании, где даже международный брак можно оформить за одни сутки с момента подачи заявления, против трёх месяцев в Германии. После этого, помимо обязательных государственных языковых курсов Люда параллельно изучала язык в частной школе. Так же она практически сразу поступила в частную школу искусств, а после — в Дрезденскую Высшую школу искусств, что равносильно академии или университету в России. Но так, как у Камилы Ивановой не было обязательного для поступления туда аттестата о среднем школьном образовании определённого образца, она пошла через сложную систему коммерческих подкурсов и в конечном итоге, попала на платный же высший курс, на котором отучилась четыре года и стала специалистом высшей категории. А расценки там — мама не горюй! Да и вообще, каждый её самый маленький шажок на пути к адаптации в Германии,  получению гражданства и образования, можно сказать, выстилался золотом, но зато был быстрым и беспрепятственным. И это при том, что муж её в нулевом году был простым правозащитником и журналистом в Общественной организации. И только в ноль первом, когда Люда уже во всю «шагала по золоту»,  Трайбер ушёл оттуда, организовав хотя и востребованный, но всё-таки мелкий бизнес по оказанию правовой помощи для Россиян в вопросах миграции и легализации в Германии.

Дебет с кредитом не сходились вообще никак. Трайбер просто не мог оплачивать Людмилкино образование, не говоря уж о покупке машины и квартиры. А уж вопрос вхождения в «GLS Grоup», да и сама организация бизнеса и вовсе вызывали недоумение. И ведь немец-то не просто  начал постепенно развивать новое направление, а стартанул сразу на широкую ногу — шикарный офис в одном из самых дорогих бизнес-центров, сразу очередная, теперь уже крутая тачка, частный дом в престижном районе Гамбурга... Да и у самой его фирмы дела тут же пошли как по маслу. Чёрт его знает, может, это реалии Германского бизнеса... А может, и капитальная протекция заинтересованного лица. Хм... Главное, не впадать в паранойю.

— А с другой стороны, ну а что финансирование, Сань? — Попробовал посмотреть на вещи критически Лёшка. — Если эта «GLS Grоup» так крута и является одной из десяти мировых гигантов, то почему бы не предположить, что она реально щедро спонсирует развитие своих новых местечковых линий?

— Я пока не знаю, Лёх. Вот это всё, — кивнул Саныч на лежащие на столе бумаги, — то, что называется «лёгкая информация» Ну то есть то, что на виду. Для общественности, для проверок и всяких там любопытствующих, типа нас с тобой. А для того чтобы увидеть что-то другое, нужно время, я тебе уже говорил. Ну и, кстати, Юрок нашёл одного товарища, там, на месте, готового покопаться в деталях. Он еврей — жадный, но, судя по всему, шаристый. Попросил, говнюк, аванс в десять штук евро, но при этом не озвучил окончательной цены, прикинь? — Саныч рассмеялся.

Лёшка веселья не разделил, только грыз губу и хмурил брови.

— А с чего ты взял, что он ша́рит?

— А с того, что он просто посмотрев вот это всё, — Саня снова кивнул на бумаги, — тут же заинтересовался неким благотворительным фондом, прилипшим к конторе Трайбера практически сразу после основания. Там, надо сказать, тоже всё прозрачно и прилично — просто общественная инициатива: сбор средств на больных детишек, сохранение культурного наследия планеты, всякие экологические акции и прочее. Вот только организация эта китайская, и это странно, учитывая, во-первых, нетипичность подобных организаций для менталитета Китайцев, во-вторых, огромное количество немецких организаций, которым за счастье было бы попасть под крыло Трайбера, и  его собственный довольно-таки националистический настрой. Не говоря уж о том, что компания Трайбера периодически заключает крупные сделки с Китаем, которые так или иначе приходят со стороны этой общественной организации, которая, вообще-то, не занимается бизнесом.

— Ну то есть, противозаконно, что ли?

— Да я хер его знает, Лёх. Я тебе кто, финансист что ли? Но как сказал товарищ еврей — есть ощущение неслучайности происходящего.

— Насколько он надёжный?

— Насколько ты щедрый, настолько он надёжный, Лёх, — хмыкнул Саныч. — Но вообще в определённых кругах его услуги очень даже ценят, и он дорожит этой репутацией. У них же, у евреев, везде есть свой человек. Там где мне надо лбом дорогу прошибать и искать коны, они просто договариваются. Тише воды, ниже травы. По-свойски.

— Знаю я это по-свойски...

— А других вариантов нет, Лёх. Но ты всё ещё можешь просто остановиться. Мы же, если ты понимаешь, лезем уже в такую сферу, которая навряд-ли связана с Людмилой. Ну мутит фирц, ну а кто не мутит, это же бизнес! А вопрос с Людмилкой, мне кажется, закрывается на смерти Ворона и выдворении Трайбера из России. Дальше уже другая история.

— Думаешь?

Саныч пожал плечами:

— Чуйка подсказывает. Ты давай это, подумай, а я покурить, ладно?

Пока он дымил на лоджии, поглядывая на Лёшку через кухонное окно, Лёшка думал о том, насколько разные у всех чуйки. Его интуиция подсказывала, что направление верное, хотя умом он и понимал резонность Саниных доводов.

— Ты, кстати, если надумаешь-таки идти дальше, заимей кнопочный телефон с левой симкой. — Наконец вернулся Саныч с балкона. — Там уже другой уровень безопасности пойдёт, всё-таки международные дела. Ну его на хер, от греха подальше.

— Еврей цену не озвучил, но хотя бы приблизительный ориентир есть?

— Сказал, будет понятно после предварительной работы. Полагаю, что он имел в виду, что ему и самому надо понимать, сколько человек и в каких городах придётся привлекать. Это обычное дело. А, и ещё, он требует страховую гарантию на текущие расходы. Ну, типа, на съём жилья, машин, перелёты и так далее.

— А на кофе с пончиками не требует?

Саня рассмеялся:

— Лёх, он диктует, ты же понимаешь. А ты просто либо соглашаешься, либо нет.

— Соглашаюсь, Сань, — уверенно кивнул Лёшка. — Без вариантов.

* * *

Во вторник с самого утра задалась солнечная, безветренная погода и, проводив Саныча, Лёшка вытащил девчонок погулять. Слепили снеговика, вернее двух, одного назвали Рапунцель, а второго без всяких хитростей и излишней скромности — Сонечкой-красавицей. Апофеозом творчества стали вынутые из Лёшкиного кармана две настоящие морковки...

Потом, дома, был поток девчачьих соплей и кашля с мокротой, но вместе с тем — румяные щёчки и отменный аппетит. Капитально проветренная за их отсутствие квартира, казалось, хрустела свежим воздухом и, уложив девчонок на дневной сон, Лёшка не удержался, сделал влажную уборку. А потом, в кои-то веки впуская звонкое солнце в чахлую темницу, распахнул шторы в Олесиной комнате.

И действительность тут же чётко и беспристрастно обнажила всё-то, что скрывалось за полумраком — убогое угасание жизни, а вместе с ней и прежнего уюта. Вот, вроде, всё на местах — мебель, покрывала, картина на стене, шторы и даже туалетный столик с пузырьками духов и какой-то косметикой. А всё равно, ощущение, будто это склеп. Может, дело в потускневших от времени, перепутанных бусах, свисающих с угла зеркала? А может, в стоящих с обратной стороны кровати стойках для капельниц или специфическом запахе болезни, пропитавшем  даже стены? Да и сама Олеся была не просто бледная, а неестественно фарфоровая, с глубокими тенями под ввалившимися глазницами и резко заострившимся носом. Поддавшись мгновенному импульсу, Лёшка присел возле кровати, взял жену за холодную, невесомую руку. Огладил пальцем рисунок вен под тонкой прозрачной кожей. Кажется, пришло время поговорить...

— Олесь...

Собственный полушёпот показался ему оглушительно громким, неуместным возле тоскливого предсмертного одра. Горло перехватило... Но Олесе было всё равно — не сбилось едва уловимое дыхание, не дрогнули ресницы. Лёшка вздохнул, сжал тонкую ладонь обеими руками, прижался к ней щекой.

— Ты была права, Олесь, оказалось, я всё равно её ждал.

Голос всё ещё не шёл, всё ещё резал слух, да и смысл рвущихся из души слов казался кощунством, но Олеся сама, ещё в ту пору, когда они только поженились, часто повторяла: «Обещай, что если найдёшь её и захочешь уйти — ты мне скажешь...» Лёшка снова и снова убеждал её в том, что больше не ищет, а она упорно твердила своё и, он знал, иногда уходила среди ночи на кухню, чтобы поплакать. Он не понимал, как убедить жену в том, что сделал выбор и оставил прошлое в прошлом. Он ведь действительно на тот момент уже почти два года как не искал и твёрдо решил без остатка отдаться семье... Но Олеся только винила в этом себя и всё повторяла: «Я не стану тебя держать.  Я не хочу так. Только ты мне, пожалуйста, не ври... »

— Не я нашёл её, она сама вернулась... — вбирая щекой холод ладони, которую уже никогда не отогреть, снова начал Лёшка. — Ты не обижайся, но я... Я пропадаю без неё, Олесь! Пропадаю. — Закрыл глаза, помолчал, пытаясь дотянуться своей душой до Олесиной. — Ты только не обижайся.

Она не обижалась, она даже вряд ли его слышала, а если и слышала — едва ли понимала смысл сказанного, но ему крайне важно было сказать ей всё это лично. Как она и просила. Потому что для него она не была ни овощем, ни обузой. Она была другом, матерью его детей, удивительным человеком, заслуживающим огромного уважения. А ещё, она была узницей собственного тела и упрямым ангелом-хранителем, который словно боится, что без него тут всё рухнет.

— Олесь... — снова ком в горле и снова так сложно сказать то, что сказать нужно... — Мы справимся. Правда, справимся. А ты можешь идти, если хочешь. И спасибо тебе, родная, за любовь.

* * *

Саныч позвонил в пятницу. Естественно на конспиративный телефон. Сказал, что еврей поначалу потирал ручки, а теперь, вдруг, слегка заменжевался — мол, та общественная организация действительно какая-то странная и при ближайшем рассмотрении весьма похожа на ширму, но при этом настолько лёгкую, что с одной стороны одно удовольствие идти по следу — все слои как на ладони, а с другой — в этой простоте нежная еврейская задница чует подвох...

— Цену набивает? — сразу же спросил Лёшка.

— Да запросто! — ответил Саныч, и озвучил-таки сумму, названную евреем — сто тысяч евро.

— Ну, это по-божески, — выдохнул Лёшка. — Я думал, больше будет.

— Хренасе, ты буржуй, братан! По Европейским меркам это нехилое бабло. Плюс расходы, и страховые выплаты тоже на тебе, помнишь, да?

— И пончики с кофе, ага. Да помню, Сань, помню. Но пофиг. Я сказал уже, пойду до конца.

— На самом деле, брат, это может быть бесконечной историей. То, что на поверхности всё кажется прозрачным, вовсе не значит, что под первыми слоями не начнётся жопа. А тогда за первой соткой пойдёт вторая, а там и третья. До бесконечности.

Лёшка это понимал. Но понимал, а вернее даже нутром чуял и то, что, возможно, впервые за все годы встал на реальный след. Азарт захлёстывал, прошивал насквозь адреналиновой иглой, подсаживал на себя, и это было настолько несвойственно Лёшке, что вместо того, чтобы внять голосу разума, он без оглядки шёл на непонятный зов непонятно чего. И единственное с чем он хотя бы приблизительно мог сравнить это состояние — это со знакомыми с юности упрямством и волей к победе, теми самыми, что будоражили кровь, когда он, ожидая команды к началу схватки, стоял напротив соперника на борцовском ковре. А ещё, то же самое он испытывал каждый раз, когда, в очередной раз намяв ему в подворотне бока, шестёрки Машкова передавали последнее «китайское» предупреждение от Бати, а Лёшка в ответ передавал ему дерзкие приветы.

— Тогда я пойду до конца своего бюджета, Сань, и буду надеяться, что его хватит. А там посмотрим.

— Денег не жалко?

— Легко пришли, легко ушли. Если будет нужно, всю базу нахер распродам, оставлю себе только кусок под конюшню и учебку.

Саныч покряхтел, попыхтел, попросил не пороть горячку, но спорить не стал. Напоследок рассказал ещё, что та благотворительная контора довольно мелкая, похожая на махонькую лодочку в океанском просторе — то на гребне, то совсем невидно за волнами. Но не тонет, просто временами пропадая из виду, всплывает вдруг в совсем неожиданных местах — и не только в Европе, но и на Востоке и даже по России, включая, между прочим, и Лёшкины родные пенаты. И вот это уже было интересно, но подробностей Саныч, увы, пока не знал, кроме разве что того, что официальный кормчий этой лодчонки действительно сидит в Китае. А если точнее, то в Шэньчжэне, на самой границе с Гонконгом, и зовут его Хуочжин Ли.

— Дедок семидесяти девяти лет, вроде, чистокровный китаец. Вот и думай сам, Лёх, какого хрена ему сдался с одной стороны Дом Сердца в Судане, с другой — эта ваша церковь, а с третьей — транспортная компания Трайбера? Не говоря уж, например, об участии в международной патриотической организации, которая занимается сохранением малоизвестных мемориалов, посвящённых советским воинам-освободителям? Нет, я понимаю, что он может быть ещё из тех коммуняк, закалённых Советской властью, но не настолько же! А там — хрен его знает, конечно. Может, и правда, просто чудак-человек. Короче, с ним пока ничего не понятно. Еврейчик к нему присмотрится, у него, у заразы, прикинь, даже в Поднебесной свои люди есть. Ша́ристый всё-таки тип.

— Какая ещё церковь, Сань?

— Не понял?

— Ты сказал, «эта ваша церковь».

— А, да понятия не имею, Лёх! У вас в городе что-то строится, а контора господина Ли меценирует, или что-то типа того. Но это легко выяснить, в таких вопросах всегда всё предельно чисто бывает. Пошукай, на досуге, где у вас засветился благотворительный фонд «Все вместе» Причём, он наверняка идёт под эгидой какой-нибудь крупной местной ассоциации, включающей в себя десятки подобных мелких фондов. Оно частенько так и происходит, потому, что все эти фонды — весьма удобный способ отмыть золотишко, а для этого надо быть при делах, но в тени.

— Ещё раз, как? «Все вместе»?

— Угу. По крайней мере, деньги на медицинское оборудование в Судане господин Ли собирал под этим названием. И с Трайбером под ним же дружит.

И Лёшка естественно заморочился. Тут же позвонил самому перспективному в этом плане человеку — Серёге Кадацкому, директору Музея Боевой Славы, тому самому, с подачи которого в лесной балке был отрыт танк, и попросил посмотреть мелькает ли среди действующих городских фондов некий под названием «Все вместе»

В тот же день, ближе к вечеру к Лёшке заехал Макс. Припёр девчонкам по мешку гостинцев, баночку барсучьего жира для растираний и ценные указания от Ленки как справляться с приступами ночного кашля.

— Да нормально, всё, Макс, — заверил Лёшка. — Завтра последний день антибиотик пьют. На улице гуляем вовсю, да и дома носятся, вон, уже, как ужаленные, — кивнул на виснущих на Максе девчонок. — Со следующей недели буду няньку им вызывать.

— Ну и слава Богу, да? — подмигнул Лизке Макс, и между делом сгрёб со стола обрывок бумажки, на которой Лёшка записал название фонда,  — О, а ты что, в благотворительность решил податься?

— С чего вдруг? — напрягся Лёшка.

— Это ты мне скажи, с чего! — рассмеялся Макс и помахал бумажкой: — Да ладно, Лёх, что такого? И фонд нормальный, между прочим. Меня с собой возьми, я давно уже добрых дел не делал, аж стыдо.

— Хочешь сказать, ты с ними уже работал?

— А то! Думаешь, через кого я на Гонконг вышел?

— Серьёзно? — Лёшка, сгрузил Соню на пол: — Лизунь, идите мультики посмотрите. Сонечку возьми.

— Ути бозе мой, милота... — по-дурацки, но на все сто в своей манере сюсюкнул вслед держащимся за ручки сестрёнкам Макс и тут же снова повернулся к Лёхе: — Меня с ними Медведь свёл. А он в свою очередь помогал им стать меценатами строительства храма, что у нас в центре ставят. Ну по своим каналам как-то там, я в этом не силён. А ты как с ними пересёкся?

— По линии охраны мемориалов воинам-освободителям, — пристально разглядывая простенькую надпись «Все вместе», пробормотал Лёшка. — А каким макаром ты через них на Гонконг-то вышел? Они же, вроде, по закону не могут бизнесом заниматься?

— А они и не занимаются, но связи-то никто не отменял. Ты мне, я тебе — знаешь такое? Я с первой большой партии удобрения для китайских фермеров всю выручку, за вычетом налогов, перечислил даже не этим «Все вместе», а куда они попросили, в какой-то Европейский фонд, что-то там с банком крови связано. А они, — кивнул на бумажку, — за это подогнали мне контакты заинтересованных в моей продукции Гонконгских товарищей.

— А на Эмираты ты сейчас случайно не через них выходишь?

— Ты имеешь в виду фонд? Нет, они не появлялись больше на горизонте, мы как в тот раз пересеклись, так и всё. На Эмираты меня уже Гонконгские товарищи выводят.

— А что у тебя с логистикой? Как планируешь доставлять товар до Эмиратов?

— Ну опять же Гонконгские товарищи мудрят. Я же говорил тебе — я только производитель и поставщик. Но, насколько знаю, они отправляют всё добро в Европу, а оттуда контейнерными морскими перевозками.

— Не через «DGL», случайно?

Макс помолчал, пристально глядя на Лёшку.

— Лёх, а что вообще происходит? Чёт ты какой-то напряжённый, не?

— Возможно, — не желая ни врать, ни распространяться о сути дела, кивнул Лёшка. — Думаешь, ты выглядел расслабленным, когда Ленка тебе два года мозг выносила?

Макс усмехнулся:

— Так и играете с ней в молчанку? Не, Лёх, решать-то тебе, конечно, но я этого не понимаю.

— Разберусь, Макс.

— Да понятно! Ты тот ещё разбиральщик, хрен ли там... — Помолчал. — Ну а что там с этой конторой, как ты её назвал — Ди Эл Джи?

— Ди Джи Эл. Это компания Людкиного мужа. Вот думаю, прикольно было бы, если бы ты с ними работать начал.

— Твою же ма-а-ать... — с усмешкой протянул Макс. — Как тесен мир! А по поводу фонда этого, я не против повторить с ними. Что вы там, говоришь, мемориалы восстанавливаете? Хочешь, проспонсирую вас немного?

* * *

Второй раз Саныч позвонил на следующий день, в субботу, и сообщил, что Людмилка улетела во Флоренцию, а Трайбер недавно вернулся из Израиля.

— Домой заехал, чемоданы кинул, и сразу к своей запасной фройлен рванул.

— Да похрен мне на него, Сань, — скривился Лёшка. — Я тебе сейчас про фонд расскажу...

И рассказал всё, что узнал от Макса.

— Ну ты знаешь, брат, можешь кинуть в меня тапком, но лично для меня это только оправдывает фонд, — выслушав Лёшку, сказал Саныч. — Ну да, крутятся, умело сводят нужные контакты, каждый участник при этом остаётся в выигрыше. Это ещё уметь нужно. Респект господину Ли, что тут скажешь! Кстати, напротив его дома Еврейчик посадил своего человечка. Понаблюдают. А пока известно только, что он стопудово китаец, причём довольно домашний. За ним приглядывает дочка, барышня лет сорока семи, вполне себе продвинутая бизнес-вумен, переводчица.

— Какие языки?

— Английский и русский.

— Да кто бы сомневался! — рассмеялся Лёшка.

— Думаешь, дед просто рядом сидит, а у руля она? — в тон ему усмехнулся Саныч.

— Нет. Думаю, она пасётся возле того, кто на самом деле у руля. А дед... Дед просто сидит.

— Хочешь правду, Лёх? Я тоже так думаю. И еврейчик с нами солидарен. А ещё еврейчик не по-детски ссыт, потому что реально не понимает пока, зачем при такой идеальной репутации фонда нужна такая конкретная подмена ключевых фигурантов. Но жадность держит его на поводу, так что не переживай. Дочку, естественно, тоже обложили слегонца. Человечка к ней, человечка к её сыну в соседней провинции, человечка к деду. Если есть какие-то контакты — обязательно обнаружатся. Теперь просто ждём.

* * *

В понедельник, когда Лёшка, оставив девчонок с няней, помчал на базу, до него дозвонился Серёга Кадацкий.

— Лёх, ну нашёл я-таки эту контору, но, правда, чуть ноги до жопы не стёр, уж очень она мелкая и числится даже не фондом и не организацией, а едва ли не общественной инициативой. Засветилась один раз, на проведении благотворительной акции по сбору средств для строительства храма, что в центре. Денег собрали с гулькин хер, но привели в проект другую, случайную компанию, которая оказалась гигантом, взявшим на себя все свободные ниши спонсирования. Ну то есть, всё, на что до этого не могли найти средств, проплатила эта контора.

Лёшка усмехнулся. Лихо закручено, ничего не скажешь.

— Что за контора, Серёг?

— А это самое забавное во всей истории, Лёх! Меценат пожелал остаться инкогнито. О нём остались только слухи, что он что-то вроде крупной транспортной компании с мировым именем. Но я сомневаюсь, если честно. Нахрена бы транспортникам строить церковь, да ещё и тайно? Нормальная контора обязательно всю стройку баннерами своими обвешала бы, а так... В чём профит для коммерческой организации?

— Ну да, — нейтрально согласился Лёшка. — Серёг, ну а вообще, как думаешь, где-то же должна храниться эта инфа, пусть даже и засекреченная? Это же значимый городской объект. Там отчётность должна быть железная, разве нет?

— Да само собой где-то есть, Лёх. Может, в Епархии, может, в горсовете... Кстати! У меня в горсовете девочка есть, она саму инфу-то не достанет, но точно скажет, где она может храниться. Хочешь, можно попробовать.

— А давай, Серёг! Девочке своей гостинчик купи от души, я тебе деньги на карту кину сейчас.

— Не, Лёх, давай по факту.

— Как скажешь. Но ты не скупись, ладно? Пусть барышня хорошенько подумает.

— Замётано!

* * *

Во вторник рано утром позвонил Саныч.

— Лёх, пиздец...

— Не понял? — спросонья подскочил тот. — Что случилось?

— Мы, кажись, наступили-таки на муравейник... — и театрально замолчал.

— Да блядь, Сань! — не выдержал Лёшка паузы, — Что случилось?

— Мне сегодня ночью тачку спалили.

Лёшка замер, не врубаясь.

— Сань... Ты серьёзно?

— Нет, блядь, твою мать, шучу, Лёх!

— Заебись...  — вцепился Лёшка в волосы на затылке. — Так, стоп! Почему ты думаешь, что это связано с расследованием?

— Потому что этой же ночью, Лёх, спалили ещё пять тачек — Юркину, и еврейчику с его сотоварищами. Чуешь масштаб? Аллё-ё-ё? Чего молчишь-то? Охренел небось?

— Щас я Сань... — Лёшка кинулся на кухню, а оттуда — на балкон. Рванул окно, свесился по пояс на улицу. — Саныч... Моя целая.

— Ну блядь... Радуйся, брат! Радуйся! А ещё лучше, гони её нахуй куда-нибудь, где её не найдут, а то, может, у них просто спички кончились... Пиздец, блядь.

— Так, Сань, спокойно. Я компенсирую.

— Ха, компенсатор! Ты просто не слышал, как там еврей юзжит! Он с тебя не только за тачку собирается снять, но и за моральный ущерб. А теперь скажи, мне, брат... Что это, на хуй, было?

А Лёшка и сам был в шоке. Стоял, привалившись спиной к холодной балконной стене, и смотрел в одну точку.

— Сдаётся мне, Сань, что это было последнее китайское предупреждение...

— Очень остроумно, Лёх! А почему же они тебя не ронули, смекаешь?

— Не знаю, Сань. Может, не нашли?

Хотя, глупо, конечно. Он и сам это понимал.

— Да нет, Лёх, не поэтому. Просто сие послание предназначается исключительно тебе. А теперь скажи мне — кто этот мудак? Только я тебя прошу, не надо говорить, что ты не знаешь.

— Сань... — Лёшка медленно выдохнул, чувствуя, как в груди поднимается ненависть. — Я не уверен, что тебе нужно это знать. Я, если честно, даже не уверен, что нас сейчас не прослушивают. Так что ты извини, брат, я тебе не скажу кто он. Ну его на хуй. Не понятно, что у него в башке вообще. Сам разберусь. А за тачки... Компенсирую Сань, само собой! И Юрке передай, и еврею. Давай, брат, сейчас отбой, но я не слился, не думай. Просто надо порешать кой-какие срочные вопросы. И извини, что так вышло, но за этим долбоёбом водится. Он вообще хуже бабы ссыкливой, и всегда таким был. Давай брат, обнимаю!

После отбоя Санычу, сразу же набрал Макса и договорился, что на пару дней отвезёт своих девчонок к ним.

— Бля, Лёх... Шесть утра. Что-то случилось?

— Расскажу, когда приеду.

Дал отгулы няне, дождался сиделку, договорился для начала на трое полных суток с возможным продлением. Собрал девчонок, повёз к Машковым. А по дороге, когда вдруг неожиданно ёкнуло сердце, он, поддавшись импульсу, свернул на дорогу, ведущую к базе.

Больше всего боялся за конюшню и лошадей. Даже домики в семейной зоне по сравнению с ними были фигнёй...

Но спалили только сторожку на въезде. Сторожа же — связанного, но живого, Лёшка нашёл как раз-таки в конюшне. Освободил, расспросил и понял, что ничего не добъётся — тот видел только людей в тактических балаклавах. Всё.

Обошёл пожарище кругом, прекрасно понимая, что так горит только контролируемое пламя. Кто-то явно следил, чтобы огонь не перекинулся на деревянный забор, на лес, на другие объекты. Это было похоже на дурацкую циничную шутку, и это бесило больше всего. Конечно, Лёшка знал кто этот шутник. И нет, он его не боялся, просто презирал так же сильно, как когда-то и не собирался на этот раз играть по его правилам.

Максу сказал правду. Но не о том, что произошло этой ночью, и не о своём шокирующем открытии, а другую — о том, что страшно соскучился по Людке, а поэтому срочно летит к ней. Макс чуть не прослезился от умиления, чуть благословлений в дорогу не отсыпал. Лёшка же расцеловал своих девчонок, на секунду подумав, вдруг, что возможно, видит их в последний раз... И всё равно поехал. Дочки остались в безопасности — безопаснее места для них сейчас было просто не придумать! А вот Люда...

Лёшка не соврал, сказав Максу, что ужасно соскучился по ней, но если тоску ещё можно как-то перетерпеть, то вот тревогу... Он не знал, чего ожидать дальше — не от Машкова, так от Трайбера, а поэтому, просто должен был быть с ней рядом. Точка.

По дороге набрал сначала Ефимовского:

— Геннадий Юрьевич, утро доброе! Это Савченко.

— А, Алексей, я приготовил выплату, завезу сегодня к вечеру.

— Геннадий Юрьевич, я вам сейчас адресок скину, вы, если можно, туда завезите, ладно? Я ненадолго уезжаю, и если не вернусь через неделю, другую — то оставшуюся часть тоже туда. Ладно?

— А расписка...

— Всё будет!

— Ну хорошо. Жду адрес.

В который раз порадовался, тому что, во-первых Ефимовский хороший, честный человек, а во-вторых, что дарственная на его участок уже оформлена. Набрал Макса:

— Макс, забыл предупредить — к тебе сегодня человечек подъедет, кучу бабла привезёт.

— Куча, это сколько?

— Двенадцать лямов, Макс. — И, не дожидаясь, пока тот очнётся, продолжил: — Ты прими, как положено, с расписочкой и всё такое, ладно? А если я вдруг загуляю у Людки, и этот же человечек через неделю привезёт тебе ещё столько же, а потом ещё столько же, наберёшь Саныча, помнишь его?.. Есть номер? Ладно, скину сейчас. Короче скажешь, что бабло у тебя. Он знает, что с ним делать.

— Лёх, чё происходит?

— К Людке еду, Макс! В загул хочу уйти!

И положил трубку. Не до объяснений. Набрал Саныча:

— Сань, это я. Слушай, я в срочном порядке выдвигаюсь в Гамбург. Я понимаю, что Юрка твой сейчас в стрессе, но он мог бы встретить меня в аэропорту?

— Не вопрос.

— Отлично! И ещё, Сань... Если вдруг что, бабло за тачки у Макса. Он позвонит тебе тогда.

— Я не понял, Лёх... Какое ещё, на хуй, если вдруг чё?!

— Сань, брат, извини, некогда сейчас говорить! Я как только смогу — сразу тебе перезвоню. Ты, главное, Юрку заряди на встречу в аэропорту, хорошо?

Переговорив с Санычем, неожиданно вспомнил про Серёгу Кадацкого. Дозвонился не с первого и даже не с пятого раза.

— Да Лёх, привет... — упавшим голосом поздоровался тот, и Лёшка сразу всё понял. — Ты извини, не слышал звонок. — Вздохнул.

— Серый, ты что-то расстроенный какой-то. Что-то случилось? — как можно спокойнее спросил Лёшка.

— Да так... Тварь какая-то тачку мне сегодня ночью спалила. Главное, с-сука, соседняя машина даже не закоптилась! Пиздец. Ты извини, Лёх, я с девчонкой той не говорил ещё... Сам понимаешь...

— Понимаю, Серёг, конечно. Ты не заморачивайся, не надо никому звонить. И не расстраивайся особо из-за тачки, у меня есть знакомый, который сможет вернуть тебе через страховую её полную стоимость.

— Да это не реально.

— Реально, реально! Я сейчас на пару дней уеду, а как вернусь — всё порешаю, даже не бери в голову. Есть нужный человек!

— Спасибо, Лёх! Ты же знаешь, я её вот только купил, блядь...

А когда на выезде с заправки, в зеркале заднего вида Лёшка увидел нагоняющие его две чёрные тачки — крузак и туарег, он не удивился и не испугался. Ожидал чего-то подобного. Не просто же так, объяснял Сане в трубку, что Машков долбоёб и ссыкливая девка. Можно сказать, приветики передавал, по старой дружбе.

Когда же крузак подрезал его, заставив прижаться к обочине, а туарег пристроился сбоку, не давая уйти в отрыв — Лёшка и вовсе рассмеялся. Н-да. Похоже, кое-кто так и застрял в девяностых. Интересно, хоть на этот-то раз хватит смелости явиться лично, или опять через шестёрок?...