Глава 34

Сидел в зале ожидания, смотрел сквозь стеклянную, припорошенную мелкой изморосью стену на расплывчатые огни маневрирующих в зоне посадки самолётов и ничего не видел. Только чувствовал.

Сердце напополам. Такая банальная, заезженная веками фраза... и такая точная! Лёшка снова чувствовал это. Только если раньше это было для него сродни душевной инвалидности, то сейчас, скорее новой формой жизни. Ведь оно хотя и напополам, но всё-таки целое, просто вторая его половина теперь — от Её сердца. А у неё — от его...

...Вспоминал, как полчаса назад у зоны паспортного контроля Людмилкины глаза снова заблестели от слёз, но она умница, справилась. На прощание помахала ему его же телефоном. Мелочь, а приятно. Словно в довесок половины сердца он оставлял с нею какой-то маячок из материального мира.

...Вспоминал, как значительно раньше, ещё на квартире, очнулись оба, разорвали безумный поцелуй.

— Эмм... Люд, ну как бы сорян, — офигев от самого себя, растерянно хмыкнул Лёшка. —  Меня конкретно замкнуло...

— Ты о чём?

— Не вытащил.

— А это, — отмахнулась она и, перекинув через него стройную ногу, завалилась на постель. — Забей, ничего не будет.

Он прилёг рядом:

— Ты на таблетках?

— Нет. Просто ничего не будет.

Лёшка помолчал, внимательно вглядываясь в её лицо, пытаясь уловить хоть какой-то оттенок эмоций, но она просто лежала с закрытыми глазами. И именно это и настораживало.

— Почему? — не выдержал он. Может, разговор был и не ко времени, но Лёшка хотел понимать, о чём речь. Потому что хотя сейчас всё действительно вышло по глупой случайности, но ребёнка, а то и парочку, он от неё хотел бы, чего уж там.

— По кочану, Лёш. Просто не могу. Мне даже ЭКО не помогает, не то что традиционные способы.

— И диагноз есть?

— А то! «Здорова, как корова»! Только забеременеть ни хрена не могу. Так что... — она вздохнула и отвернулась от него на другой бок. — А для тебя это принципиально?

И в небрежном тоне её вопроса Лёшка уловил затаённое напряжение. Ладно, лучше действительно оставить это на потом.

— Нет, конечно. Ленка, вон, по медицинским показаниям бесплодная, но это не мешает им с Максом иметь пятнадцать детей...

...Ещё Лёшка вспоминал, как они сидели на кухне, под умопомрачительный аромат шкворчащих на сковороде отбивных, и как после Людмилкиного звонка сыну, разговор снова вышел на Машкова. И хотя Люда и пыталась приправить свои нападки на него иронией, Лёшка видел — она не просто злится, её буквально отравляет обида.

Он смотрел на её спину, укутанную завитками распущенных волос, на её резкие, нервные движения и нахмуренные брови, и думал — а какого хрена вообще? С какой стати Машков скинул свою ответственность на него? Кто должен выслушивать и объяснять ЭТО? Лёшка? Да с чего бы? Хренову кучу лет назад «Батя» ни разу не снизошёл до того, чтобы встретиться с ним лично, по-мужски поговорить с глазу на глаз на счёт своей женщины, и только отделывался подосланными холуями... А теперь Лёшка и сам, буто холуй, сидит и прикрывает Машкова от нападок той самой женщины...

— Так, а чего это ты хихикаешь? Тебе это кажется смешным? — окликнула его Люда.

И Лёшка понял, что действительно усмехнулся своим мыслям.

— Да нет, конечно, Люд. Просто подумал вдруг, что если бы он тогда знал, что теперь, успокаивая, я каждый раз буду тащить тебя в постель...

Она цокнула и игриво закатила глаза.

...И вот это тоже, да. Вынужденная ложь...

— И вообще не понятно, как теперь быть, надо же Ленке сказать? — опустилась Люда на стул. — Или Максу сначала, а он пусть сам ей? Или вообще, Медведю, как думаешь?

Ну вот. О чём и речь. Машков действительно поставил на кон своей игры Лёшкины отношения с близкими. И с Людой в первую очередь. И это был реально серьёзный клин, который грозился однажды обернуться трещиной...

— Не надо никому рассказывать, Люд. Вообще никому.

— Почему?

А может, он именно этого и добивался? Чтобы Лёшка рассказал? Ну, типа, первый кнут гонцу, а потом и их величие на белом коне подъедет? Но с другой стороны, если бы Люда не завела этот разговор, Лёшка бы молчал. Машков же не мог знать, что Люда встретит Кристину. Или мог? А вот чёрт его знает... Когда доверие подорвано, подвоха ожидаешь даже на пустом месте.

— ...вообще не слушаешь? — пробился сквозь его мысли Людмилкин голос.

— Да слушаю я, Люд. Но ты сама подумай — у тебя тоже были причины, поэтому ты не появлялась. Но, думаешь, Ленка это понимает? Нет. Для неё всё просто — она ухаживала за твоей могилкой, а ты в это время по Европам разъезжала. Для неё это как плевок в лицо. Предательство. Улавливаешь мысль?

Люда поникла.

— Лёш, ну как я ей объясню? Ты же понимаешь, что придётся ВСЁ рассказать! Я пока не готова.

— Не готова, не надо. Просто пойми, что раз у тебя есть причины, которые ты не можешь озвучить, то и у него могут быть.

А самого́ рвало на части. С одной стороны, он чувствовал себя пресловутым «хранителем спокойствия близких», а с другой — лживой скотиной. Но больше всего возмущало то, что теперь груз великой Машковской тайны лёг и на плечи Люды тоже. И даже не важно, хотел этого Машков или нет. Гораздо важнее, что Людке эта ноша, похоже, не по силам.

— Люд, а если бы ты могла сказать всё это Машкову лично, ты бы сказала?

— Спрашиваешь!

— Хорошо, — кивнул Лёшка и вышел в коридор.

Вернулся с её разбитым телефоном. Не говоря ни слова, вынул из него симку и вставил в свой.

— На первое время сойдёт, думаю? Просто, когда там у вас магазины открываются, я не знаю.

— Какое первое, ты с ума сошёл? Навсегда! — она прижала его телефон к щеке. — Моя пре-е-елесть! — Такая смешная. Как ребёнок. — Погоди, а ты как же?

— Разберусь, не переживай. Вот, — он вынул из кармана джинсов чёрную визитку. — Это  личный номер Машкова. Ну, во всяком случае, он так сказал. Я не звонил, не знаю.

В принципе, Лёшка был готов к тому, что Люда разъярится на него, прежде чем выслушает, но она только сложила руки на столе и, выдержав длинную паузу, усмехнулась:

— Объяснить не хочешь?

И Лёшка рассказал о встрече. Умолчав о сожжённых тачках и личных тёрках, об инвалидности и жене, но доступно обрисовав масштаб влияния Машкова на жизни дочери и сына. А потом постарался донести до Люды и его мотивы, начиная с проклятого девяносто пятого. Не утаивал, не пытался занизить масштаб личной катастрофы Машкова, связанный с её исчезновением, и того, насколько отчаянным был шаг с инсценировкой собственной гибели и высока цена, которую он заплатил за попытку её спасти...

— Он просил дать ему время до лета и обещал, что потом либо появится сам, либо я смогу рассказать о нём кому захочу. Если захочу. Вот только я сразу предупредил, что буду действовать по ситуации. И раз уж ты и так знаешь, что он жив, — Лёшка двинул визитку к Люде, — просто позвони ему и задай свои вопросы лично. Мне кажется, тебе станет легче.

Но она даже руки от стола отдёрнула и упрямо сцепила их на груди.

— Не буду!

— Не понял?

— Я не буду ему звонить! Если ему это не нужно, то мне тем более!..

***   ***   ***

Проводив Лёшку до последнего кордона — зоны паспортного контроля, я взяла такси и поехала домой. И вот, казалось бы, весь день провалялась в постели, а устала жутко! Сердце рвалось к Лёшке, и, не успели мы расстаться, уже обмирало в ожидании новой встречи... И при этом сладко согревало душу — теперь всё будет хорошо! Теперь всё нипочём, потому что Он со мной! Иногда я ловила себя на том, что улыбаюсь, но прятать эту улыбку не хотелось. Я была счастлива. Впервые за столько лет.

Алекс уже спал. Словно малышу, я поправила ему одеяло, погладила и поцеловала жёсткие вихры. ТЫ у меня есть, родненький, и это главное. А твой отец... Просто он такой человек. Всегда таким был. И это его право.

Спустилась в гостиную, достала из сумочки визитку. Полностью чёрная, даже номер телефона и имя латиницей — чёрное тиснение на чёрном фоне. Alexander Lee. Человек в чёрном, неприметный «мистер Смит» из толпы, тень, похожая на сбой в матрице — кажется, сто́ит проморгаться, и поймёшь, что он только померещился...

Но нет. Он всё-таки реальный. Живой.

Сейчас, в тишине гостиной, от этой мысли мне неожиданно поплохело — тягучая тяжесть потекла от висков и затылка к груди, сковывая сердце холодом давних воспоминаний: страх, одиночество, серое небо за решёткой... И бесконечно долгая безысходность неволи, по сравнению с которой, на самом-то деле, меркнул даже подвал.

И вот, воскреснув, Денис словно притащил за собой этот жуткий шлейф прошлого, тот от которого я всё это время так старательно пряталась... И я не хотела больше ни вспоминать, ни искать правых и виноватых. И дело было не в той, самой первой ярой обиде на его жестокое решение дать Алексу всё, кроме права знать отца... Нет. Теперь, услышав через Лёшку его исповедь, я услышала, наконец, и себя: я просто не хотела больше его рядом. И мутило меня не от тоски по былой любви, а от страха, что Денис всё-таки появится в моей жизни снова. Ворвётся в неё, неся никому уже ненужные ответы на давно забытые вопросы, отроет эти чёртовы трупы боли и вины и вынудит меня смотреть на них. А я не хотела этого, Господи, как я не хотела! До холодеющего сердца, до удушья...

И именно в этом отторжении я неожиданно для себя увидела и мотивы самого́ Дениса. Ну конечно. Он не предал, не поставил себя выше нас с Алексом. Нет, не такой он человек! Небо не упало в лужу, оно всего лишь отражается в ней, а само всё такое же большое и высокое, как и прежде. Дело лишь том, что всё, что тогда случилось — это не только моя боль. Он тоже покалечен ею. Он тоже больше не хочет её — ни для себя, ни для меня. Ни для кого. И как же я его сейчас понимала!

И я с одной стороны была рада, что он всё-таки жив, а с другой — не готова была впускать его в свою жизнь снова. Мы словно стали друг для друга триггерами*, самыми болезненными точками во всей Вселенной, и лучшее, что мы могли бы дать друг другу теперь, это забвение.

И я, вопреки обещанию данному Лёшке не пороть горячку и выждать хотя бы неделю, разорвала визитку.

...А ещё через два тяжелейших, бессонных часа, снова сидела в гостиной и собирала из чёрных обрывков пазл...

***********

*Три́ггер (с англ. trigger — «спусковой крючок») — событие, само по себе не являющееся пугающим или травматичным, но вызывающее у человека с посттравматическим стрессовым расстройством (ПТСР) внезапное репереживание психологической травмы. Люди, страдающие ПТСР, обычно всеми силами сторонятся встреч с триггером, стремясь избежать нового приступа мучительной душевной и/или физической боли.