Глава 33

Перед утром Люда начала беспокойно возиться во сне, и Лёшка пошёл разводить новую порцию сорбента. А когда вернулся в спальню, она, сидя на кровати к нему спиной, зачем-то стаскивала с ноги чулок. Услышала его шаги и измученно обмякла, уронив голову на руки.

— Это была убойная пьянка, Катюх. Веришь, я так даже в молодости не бухала. Последнее, что помню более-менее ясно, это как мы с тобой ревели. А вот по какому поводу — уже ни хрена. Бли-и-ин... — запустила пальцы в волосы, — чтобы я ещё хоть раз пила коньяк...

— Что, голова болит?

Людка подскочила, одновременно цепляя одеяло, и натягивая его на себя... И замерла, вглядываясь сквозь предрассветный полумрак и отсветы уличных фонарей в Лёшку.

—Ты? — прижала одеяло к груди. — Ты что тут делаешь?

— Да вот, — качнул Лёшка стаканом в руке, — спасаю одну милую алкоголичку от бодуна. — Присел на кровать, протянул стакан ей. — Давай, пока порошок не осел. До дна.

Люда была настолько поражена, что безропотно выпила.

— Молодец, — забрал посуду Лёшка. — А теперь спать. Все разговоры утром.

Она послушно легла, и Лёшка не полез к ней под испуганно натянутое до подбородка одеяло, просто примостился на другом краю кровати, подумав, вдруг, что надо бы, пожалуй, надеть джинсы.

— Блии-и-н, — неожиданно всполошилась Люда. — Алекс! Надо позвонить ему, он же там с ума сойдёт...

Лёшка повернулся на бок, лицом к ней.

— У него всё нормально. Я предупредил, что сегодня ты останешься ночевать у подруги.

— М... Спасибо.

Она была такая забавная — до сих пор ещё пьяненькая, сонная, да к тому же растерянная от происходящего, а потому слегка тормозная, но как всегда жутко додельная. Классическая Кобыркова.

— Подожди, а Катька? — снова охнула она.

— У неё тоже всё нормально, не переживай.

— А где она?

— В гостях. — Лёшка по-доброму усмехнулся. — У жениха.

— В смысле... Серьёзно?

— Угу.

Вряд ли Люда хоть что-нибудь поняла, но переспрашивать не стала. Это было такое странное чувство — лежать с ней рядом в одной постели и болтать... Как будто так было всегда. Вот просто — Щёлк! — и маленькая деталь встала чётко на своё место, обнуляя долгую вереницу глупых ошибок и потраченных впустую лет друг без друга.

— Лёш...

— М?

— А это правда, ты?

Он рассмеялся.

— Правда.

Люда немного помолчала и вдруг подползла к нему, натянула одеяло на них обоих, прижалась и замерла, уткнувшись лицом в его грудь.

— Привет. Я так по тебе скучала.

Он зацеловал бы её сейчас до истомы, до сладкой дрожи и долгих стонов, окунул бы в такую безбрежную любовь, что самому страшно — как бы не захлебнуться... Но он только притянул её к себе ещё ближе, сжал, податливую, в объятиях и, чувствуя, как распирает от нежности сердце, шепнул:

— Привет, родная, я теперь с тобой. Спи.

***   ***   ***

Я проснулась от того, что прямо в глаз светило солнце. Состояние такое, словно собираюсь капитально заболеть — саднит горло, трещит голова и ломота по всему телу. Прикрылась от света рукой, разодрала веки, и оказалось, что это всего лишь тонюсенький лучик, который сумел пробраться в щель между задёрнутыми шторами и, как назло, угодил прямо мне в глаз! Зараза назойливая... Я повернулась на другой бок. Так стоп... Это что, Катькина квартира? Замеча-а-ательно... А который, интересно, час?

Вчерашний вечер всплывал в памяти мутными пятнами, и когда, разглядывая их, мой внутренний взор падал на графинчик с коньяком в Катюхиной руке — хотелось накрыть голову подушкой и прикинуться дохлой. Это надо же было так надраться!

Спасаясь от позднего раскаяния, уткнулась лицом в подушку, и сердце вдруг приятно вздрогнуло. Этот запах... Приподнялась на локте. Нет, я помнила, конечно, что вчера по пьяни звонила Лёшке с наездами, но... Резко села. Этой ночью... Это снова был сон из тех «настоящих», в которых мы с Лёшкой бывали вместе или...

Схватила подушку, снова принюхалась, и в груди упрямо, до слабости под коленками потеплело. Он! Поверить в это было сравни чуду, но не спятила же я?

Соскочила с кровати, слегка офигела от того, что нахожусь в одном чулке и Катькиной футболке. События ночи пока оставались в «мёртвой зоне», но мне было и не до них. Суетливо пролезла по комнате, но ни своего платья, ни сумочки так и не нашла. Стянула второй чулок, прочесала пальцами волосы и осторожно открыла дверь спальной...

Лёшка, босой и одетый в одни лишь джинсы, сидел за столом на кухне и задумчиво копался в телефоне. Рядом — кружка с кофе.

Всё-таки он... Просто нереально! Я обняла дверной косяк, прижалась к нему виском.

— Я уж думала, ты мне приснился...

Лёшка обернулся, и от его взгляда мне вдруг захотелось счастливо улыбаться.

— Привет, дебоширка. Ты как?

— А вот, кстати, нормально! — пожала я плечами. — Даже удивительно. Только горло побаливает. Ощущение, как будто вчера мороженного объелась.

Лёшка рассмеялся:

— Просто закусывать надо нормально. Чаю тебе сделать?

— Давай. С лимоном. А я умоюсь пока...

В ванной первым делом сунулась к зеркалу... и офигела! Твою же мать! Стояла там, глазки ему строила... Панда!

Косметика была безбожно размазана по лицу, так, словно я и не пыталась её вчера смыть... Стоп, а я пыталась? Я не помнила. Ни как пришли к Катюхе, ни как переодевалась, ни как спать ложилась. Взгляд через зеркало упал на настенную сушилку, на которой висело моё платье и мужской джемпер. Пощупала — мокрые. Ещё бы, сушилка-то выключена! Открыла щиток, выставила температуру на максимум... Какого хрена здесь произошло, вообще? Что-то не нравилось мне всё это...

Пролезла по Катюхиным шкафчикам с кремчиками-скрабиками-масочками, одноразовыми бритвами и запасными зубными щётками. Даже косметичку с почти закончившимися карандашами-тенями-помадками, которыми и пользоваться уже не очень-то хочется, но и выкинуть жалко, нашла. Ох, Катька, как же я тебя обожаю!

А кстати... Где она-то сама?

В жуткой спешке приняла душ, вымыла голову, стёрла безобразие с лица. Навела марафет. И чем ближе подходила пора вернуться на кухню, тем сильнее я начинала волноваться. В груди ширилась, распирая меня восторженным нетерпением радость. Он приехал... Приехал!

А когда я подобрала с раковины мокрое полотенце, чтобы сунуть его в стиралку — словно увидела со стороны, как, стоя вот здесь же, перед зеркалом, в одних трусиках и чулках, я пытаюсь обтереть  этим самым полотенцем свою грудь и капризно командую Лёшке, чтобы он не подсматривал... Тут же и белый фаянс у лица вспомнила. И как кружился потолок, когда я запрокидывала голову, выпивая очередной принесённый Лёшкой стакан воды. И горло теперь саднит, ага... Да, Господии-и-и... Нет, только не это!

Вернулась на кухню, села за стол, молча притянула к себе свой чай.

— Ты чего такая загадочная? — подперев щёку кулаком, уставился на меня Лёшка.

— Лёш... Только не говори, что я сегодня ночью блевала?

Он с трудом сдержал улыбку:

— Ну ладно. Молчу.

— Бли-и-ин... – шлёпнула я ладонью себя по лицу. — Что серьёзно?

— Я молчу.

— Зашибись... — отчаянно захотелось провалиться сквозь землю, но я только прихлебнула чай, пытаясь сообразить, чего бы сказать такого умненького, чтобы хоть немного реабилитироваться. Без толку. Здравый смысл был побеждён кокетством: — Ну и почему ты до сих пор не сбежал?

— Не дождёшься! — фыркнул Лёшка и, откинувшись на спинку стула, сложил руки на груди. — Да не парься ты. Серьёзно! Подумаешь. Если бы не проблевалась, то до вечера в коматозе провалялась бы, точно.

Я подняла на него взгляд, и тут же суетливо опустила обратно. Поздно. Перед глазами уже стояли его красиво очерченный бицепс и рельефное плечо. Нестерпимо, до щекотки в носу захотелось провести по нему рукой. Я кашлянула, сгоняя наваждение.

— Надеюсь, хоть лицо не я тебе подрала?

— Да это разве подрала? Так, пара царапин. Но вообще удар у тебя поставлен неплохо. Знаменитый стиль «пьяная кошка»?

— Да иди ты, — пряча глаза под ладонью, хихикнула я. — Блин, стыдоба-то какая... Хорошо, хватило ума не заявиться в таком виде домой. Алекс был бы в шоке. Кстати, у тебя есть его номер? Надо хоть позвонить ребёнку, сказать, что мать живая... Капец. Позорище...

— Я ему уже звонил. Он переночевал нормально, сейчас поехал на учёбу. Привет тебе передавал, кстати. И сказал, что ты уже достаточно взрослая девочка, чтобы привести своего мальчика домой, а не прятаться по чужим квартирам.

Я вскинула голову:

— В смысле, ты говорил с ним о... — и испуганно замолчала.

—  Я говорил только за себя, — улыбнулся Лёшка. — И он, кстати, даже не удивился. Мне кажется, он всё-таки спалил нас тогда, на заправке. — Развёл руками. — Ну что поделаешь, ша́ристый он у тебя, палец в рот не клади. Но в целом воспринял правильно — сказал, что это твоё личное дело, и что поддержит тебя в любом случае. Так что теперь слово только за тобой.

Я смущённо кивнула. Вот так всё просто. Ни терзаний как сказать сыну, ни мучительного стыда перед ним за своё поведение. Мужики сами всё порешали — по-своему, но исходя из моих интересов. Такое приятное чувство, словно я центр их вселенной. Когда последний раз я испытывала подобное? Никогда. Сегодня впервые.

— Он тебе сказал, что я развожусь? Нет? Ну, значит, я говорю. — Я вздохнула. — Развожусь, Лёш. Надеюсь, суд учтёт особые обстоятельства, и процесс уложится максимум в полгода... — Помолчала. — Ну? Почему ты не спрашиваешь, что за особые обстоятельства?

— Я их знаю.

Мы встретились взглядами.

— И почему я не удивлена? И мне теперь даже понятно, почему Николос начал вчера свою исповедь именно с этого... Готова поспорить, ты пугал его русской мафией?

— Не я, Юрка. У него в этом больше опыта. А я просто по-хорошему попросил проявить к тебе уважение. Ну и к самому себе, заодно. Не говоря уж о тайной жене и детях.

— Круто. И я даже не буду спрашивать кто такой Юрка...  А смысл, правда?  — Я помолчала, пытаясь понять что чувствую. Пока было не ясно. Слишком всё неожиданно. — Ладно. Чем ещё удивишь?

Он задумчиво, словно сомневаясь, погрыз губу, но всё же решился:

— Я нашёл Маргариту, Люд. К сожалению, она уже умерла от прободения язвы желудка... Через три недели после Бобровой. Там же, в колонии.

Я резко встала и отошла к окну. Лёшка проводил меня внимательным взглядом, но, слава Богу, не пытался остановить или лезть с утешениями! Это было бы лишним. Всё, что мне было сейчас действительно необходимо, это пауза, чтобы продышаться от неожиданности.

— Мне жаль на счёт Хмельницкой, Люд, — дав мне прийти в себя, наконец, начал Лёшка. — А по поводу тебя, вообще без слов... Но я клянусь, что больше никто не узнает, если ты сама этого не захочешь. И я понимаю, что влез в твою личную жизнь, но мне просто нужно было знать, с чем ты имеешь дело, чтобы быть уверенным, что тебе ничего не угрожает. Извини. Хочешь, тресни меня разочек.

Я улыбнулась и поняла вдруг, что не обижаюсь. Совсем. Даже наоборот, было ощущение правильности происходящего. Мне полегчало. Тот груз, что я тащила все эти годы в одиночку, неожиданно стал невесомым, словно Лёшка не просто разделил его со мной, а полностью забрал себе.

— Марго была крёстной Алекса, — помолчав, вздохнула я. — И моим первым учителем живописи. И вообще, если бы не она, мне кажется, я не протянула бы там и года. Это Ад, Лёш. Но и это ещё не всё, — я опустила голову. — Кроме колонии есть ещё кое-что... Но я не готова об этом. Во всяком случае, не сейчас.

— Конечно, — кивнул он. — Просто знай, что если что, я рядом. В любой момент, по любому поводу.

— И ещё пообещай, что не будешь пытаться кого-то найти, наказать или что-то в этом духе... Я тебя очень прошу!

— Как скажешь, Люд. Мне конечно капец, как этого хочется, но гораздо важнее, чтобы ты была спокойна.

Я сцепила руки на груди, проследила взглядом за идущей по улице женщине с ребёнком.

— Почему ты скрыл от меня болезнь жены?

— Оу, — удивился Лёшка. — Зеркальные меры? Не ожидал, честно. Макс проболтался?

— Нет. Твои пацаны с курса. Так что с ней, Лёш? Какие прогнозы? Может, клинику в Германии подобрать?

— Да всё уже, Люд. Были уже и клиники, и прогнозы. Теперь осталось только набраться терпения. Я  ведь её не брошу, понимаешь?

Я кивнула. Я всё понимала... и гордилась им. До мурашек.

—Так что с ней, Лёш?

— Судя по клинике, клещ укусил. Впрочем, его никто не видел. И, как назло, началось всё нетипично, с невысоких температур, а Соня была тогда совсем маленькая, всё время уходило на неё, Олеся забивала на себя, грешила на ОРВИ, надеялась само пройдёт. Даже мне не говорила, чтобы не отвлекать от работы. А когда спохватились, было уже поздно. Хорошо хоть молока у неё сразу не было, Соня на смеси сидела.

— Почему именно клещ?

— По набору инфекций. Причём, из четырёх самых опасных, ей досталось целых три. Вот только выяснилось это не сразу. Пока пытались поставить верный диагноз, а потом лечили одну инфекцию, вторая развивалась скрыто, а когда вылезла вторая — сразу потянула за собой третью, но уже с осложнениями. Время было упущено. Так и шло потом по кругу, то одна, то вторая, то третья, пока организм не посыпался от патологических поражений систем. Люд... — Я вздрогнула от неожиданности, когда его руки осторожно сомкнулись вокруг меня. — Я не сказал, потому что не хотел и не хочу, чтобы ты грузилась этим. Я справлюсь, правда. Просто... — Помолчал, уткнувшись носом мне в затылок, и шепнул: — Дай мне время?

Я обняла его руки, такие тёплые и надёжные. Верные. Жизнь продолжается в любом случае, и Лёшка жил. А главное, не изменяя ни жене, ни мне, был с обеими сразу. И с обеими без остатка. И это было так... правильно. Просто удивительно.

— Конечно, Лёш. Я не хочу, чтобы ты ждал её смерти, поэтому буду ждать тебя. Столько, сколько надо, даже годы. Главное, чтобы тебе это было нужно.

— Спасибо, родная. Мне очень нужно. Очень!

Он сжал меня крепче, и я почувствовала, что в его объятиях моё сердце не просто оттаивает — оно плавится. И это было волнительно и сладко. Как в самый-самый первый раз, когда я стояла, зажатая в углу физкультурной раздевалки, и набиралась смелости поддаться своему тайному желанию поцеловать-таки настырного Савченко.

— День сегодня солнечный, да? – улыбаясь, я нарисовала пальцем на стекле какую-то невидимую завитушку. — Да и сама зима необыкновенная. Какая-то светлая, что ли. Мне кажется, никогда ещё такой не было.

— Если честно, не знаю. Я её просто не замечаю. У меня тут, знаешь ли, крыша глобально едет. От тебя. Какая к чёрту зима, ну? — Он осторожно повёл носом по моей шее и поцеловал за ухом, и почувствовала, как возбуждённо напрягаются мои соски́. — Но я прекрасно вижу, что ты сегодня солнечная. Необыкновенная и светлая. И всегда такая была.

 Я развернулась к нему лицом. Меня заметно потряхивало от его близости: от взгляда, которым  он меня зацеловывал; от крепких мускулистых плеч и груди; от поджарого живота и эротичной дорожки волос выглядывающей из-под ремня... От вжимающих меня в подоконник бёдер... От предвкушения, которое хотелось цедить и растягивать, словно дорогущее вино.

— У меня руки дрожат, — я подняла ладонь. — Что со мной, товарищ спасатель?

Лёшка с самым серьёзным видом осмотрел ладонь, потом отстранился, держа за плечи вытянутыми руками, медленно заскользил взглядом вниз: по взволнованно поднимающейся груди и призывно торчащим под футболкой соскам, и ниже — по едва прикрытым бёдрам и поджатым от жгучего нетерпения пальцам ног. Протяжно выдохнул.

— Ну я бы предположил, что это бодун... Но нее сходится. Я вот, например, вчера не бухал, а у меня тоже, знаешь, как потряхивает... кое-где. Хочешь, покажу? — и, не отрывая взгляда от моих глаз, расстегнул ремень, вжикнул молнией джинсов.  Многозначительно дёрнул бровями. — Ну что, готова заценить?

Я хихикнула:

— Да ты пошляк, Савченко! А с виду такой приличный дяденька!

— Ну знаешь, — в тон мне ответил он, — с виду и ты приличная тётенька. А у самой похмельный синдром!

— Сам ты синдром! — игриво возмутилась я, но он вдруг поднял указательный палец:

— Стоп! Чш-ш... Не шевелись! Да стой ты! Чш-ш... Голову чуть выше, ещё... Всё, вот так замри!

Я растерянно замерла, а он, обхватив моё лицо ладонями, припал к губам поцелуем. Лёгким, словно слизывал с них сахарную пудру. Я всхлипнула от восторга, поймала его губы своими — так же невесомо. И от этой лёгкости срывало последние рубежи. Она была так мучительно прекрасна и так катастрофически недостаточна, что хотелось орать от наслаждения и требовать немедленного продолжения.

— Лёш...

— Чш-ш...

Он сцеловывал мою улыбку, а я жмурилась от наслаждения и встречала каждую новую волну мурашек выдохом в его губы:

— Лёш... Ну Лёш...

Он остановился, припав лбом ко лбу:

— Ну?

— Я так тебя хочу, просто сдохну сейчас!

— Ну вот, совсем другое дело, Кобыркова! — смеясь, зарычал он и, закинув на плечо, потащил в спальню. — Давно бы так!

Я визжала и хохотала, шлёпая его по заднице и щекоча бока, а потом, когда он скинул меня на кровать и с самым свирепым видом стянув с себя джинсы навис надо мной, вдруг замолчала. Впрочем, мы оба замолчали. Захолонуло таким возбуждением, что казалось, сердце выпрыгнет. Глаза в глаза, дыхание вперемешку и голова кружится от нежности... И поцелуй, но теперь уже совсем другой — глубокий, до самой души. Бесконечный. Сладкий. Никогда я больше не встречала того, кто целовался бы так, как Лёшка — так, словно это была не прелюдия, не просто поцелуй, а та самая вожделенная близость. Он делал это так вкусно, с таким неторопливым наслаждением и настойчивостью, что я таяла в нём, безнадёжно тонула и забывала себя, но тут же вспоминала вновь — уже той семнадцатилетней дурочкой, чьи первые в жизни поцелуи были вот эти самые, сладкие и глубокие. И я словно снова валялась на дачной тахте с газеткой в руках и, читая вслух, как правильно целоваться взасос, игриво поглядывала на не сводящего с меня влюблённых глаз Савченко. А потом мы закрепляли теорию практикой — целовались «по-взрослому» и смеялись до слёз, пряча за этим дурацким смехом неуёмное возбуждение. И сколько во мне тогда было упрямой глупости — столько же в Лёшке уважения к моим границам.

И вот, прошла целая жизнь, и круг словно замкнулся на новом витке: снова я, снова Лёшка, бездонные поцелуи и то самое возбуждение... Только мы теперь другие, и то, что с нами происходит тоже. Теперь некуда спешить, да и не хочется. Теперь всё понятно, без объяснений и лишних слов: по нашим рукам свободно скользящим по обнажённым телам друг друга, по губам, которым можно всё и везде, по дыханию, переплетённому со стонами — моими ли, его ли? Какая разница. Нашими.

...И сбитая в сладкой судороге оргазма простыня, и сцелованные с моих ресниц слёзы... Его горячий шёпот в висок:

— Эй, ну ты чего?

И мой, в ответ:

— Это от счастья...

И полное необузданной, нетерпеливой страсти и жажды обладания соитие. Я распадалась в его руках на крики, на восторженные всхлипы и поскуливание, выгибалась, впивалась в его бёдра пальцами, желая ещё ближе, ещё неразрывнее... И, получив свой новый оргазм, снова размазывала по щекам счастливые слёзы, а потом хохотала, как дурочка, когда Лёшка, стирая с моего живота сперму, с нарочито умным видом рассуждал о том, что это же всего лишь  футболка...

О, Господи, видела бы это Катька, она бы его убила! Хотя нет, не надо ей этого видеть. Я лучше втихую куплю ей новую...

***   ***   ***

Она замирала и вздрагивала от его прикосновений, а Лёшка собирал эти мгновения её первой робости, как драгоценную росу и наслаждался их чистотой. Нет, он не питал иллюзий на счёт её покорности и целомудрия, да и не хотел их. Знал, что в его руках гремучая смесь пылкой чувственности и дерзкой эротичности. Жаждал этого зелья. Ох, чёрт, как давно он её жаждал!.. Но именно сейчас, когда Люда трепетно сжимала пальцы на его руке и рвано выдыхала от того, что Лёшка всего лишь вёл носом по её шее и целовал за ушком, он особенно остро чувствовал что их время пришло. И больше некуда было спешить, наоборот — хотелось замереть на мгновенье, чтобы почувствовать нарастающую во всём теле дрожь от близости друг друга...

Люда не выдержала первая, повернулась к нему:

— У меня руки дрожат...

Лёшка улыбнулся. Да не только руки, ты вся дрожишь, а в глазах твоих — растерянная девчонка. Ну привет, Людка Кобыркова.

Взял её ладошку, не спеша провёл по ней пальцем, сделал шаг назад, закусил губу, с трудом удержавшись от того, чтобы не схватиться за манящую тяжёлой спелостью грудь с возбуждённо торчащими сосочками. В памяти всплыли чёрные кружевные трусики — одно название. По заднице бы кому-то, за то, что по улице в таком ходит... Но это успеется. А сейчас самому бы не сорваться...

— Ну, я бы предположил, что это бодун... Но нее сходится. Я вот, например, вчера не бухал, а у меня тоже, знаешь, как потряхивает... кое-где. Хочешь, покажу?

Нарочито медленно расстёгивая ремень, с вызовом смотрел в её глаза, а в них, стремительно сменив растерянную девчонку, уже затаённо проглядывала чёртова хищница.

— Да ты пошляк, Савченко!.. А с виду такой приличный дяденька!

Хихикала, забалтывала, а у самой даже нос порозовел от возбуждения.

— Ну знаешь, с виду и ты приличная тётенька...

А она так близко, и губы её манящие... Сладкие, трепетные, отзывчивые. Шепчет что-то, а Лёшка уже не может остановиться, целует её шёпот, её хихикание...

— Лёш... Ну Лёш...

Да что же ты неугомонная-то такая, а? С трудом оторвался.

— Ну?

— Я так тебя хочу, просто сдохну сейчас!

О да! Вот оно! Радость — дебильная, пацанячья радость! Как придурок какой-то! Древний человек, заваливший мамонта, блин.

— Ну вот, совсем другое дело, Кобыркова! — он, смеясь, закинул её на плечо. — Давно бы так!

Всё, баста, карапузики! В детском саду выпускной! Теперь уже настоящий. Взрослый.

Она визжала, брыкалась, хохотала... Но стоило прижать её своим телом к постели, как повисла тишина...

Ресницы дрожат, дыхание трепещет, как крылышки бабочки... Ненаглядная. Непознаваемая. Незабываемая. Единственная с Начала Начал. И остальные пусть происходят от обезьян или космической пыли — как хотят! — но Людка точно сотворённая из его, Лёшкиного ребра. Это ощущение не передать словами, это просто с какого-то хрена в его крови и всё тут. Всегда так было. И даже когда они были врозь, он чувствовал её частью себя. Одержимость? Возможно. Но скорее Совместимость. На уровне душ.

Тёплая, податливая, такая красивая и полная неги. Отзывчивая на ласки, голодная до них.

Он целовал ягодную нежность её губ, сминал в объятиях страстное тело, вырывая стоны — один слаще другого. Припадал к груди, к подрагивающему от предвкушения животу и удовлетворённо улыбался, чувствуя, как гнётся её гибкая спина и напряжённо замирают бёдра... уже в следующий миг покорно раскрываясь, подаваясь ему навстречу... Вкус её страсти терпкий, горьковато-солоноватый, как морская вода... Он выцеловывал его  до дна, сходя с ума от того, как она теребит волосы на его голове — сначала мягко, а потом жадно, вцепившись в них с силой, и бьётся в долгом стоне:

— Лё-ё-ё-ё-ё-ёш...

Вся, до последней судороги — его!

Обмякшее, благодарное тело, бешено стучащее сердце, острые сосочки — как шоколадные горошинки на языке... Размётанные по подушке волосы и полные слёз дрожащие ресницы закрытых глаз.

Лёшка растерялся на мгновенье, осторожно сцеловал их и прижал её, желанную, к себе:

— Эй, ну ты чего?

— Это от счастья...

Голова кругом от нестерпимой жажды подмять её под себя, взять всю разом... Да, вот так!

И она словно срывается с цепи, пускает в ход коготки, притягивает его к себе так страстно и требовательно. И нет больше ничего, только Он, Она и Ритм, в котором схлестнулись их тела, ду́ши и стоны...

***   ***   ***

— Господи, если бы она видела, что тут творится, она бы нас убила, — прохохотавшись, откинулась я на подушку. — Она эту футболку с семинара какого-то стилиста привезла, между прочим. Правда, давно.

— Ничего не знаю, — рухнул рядом со мной Лёшка. — Я был в состоянии аффекта... — Повернулся на бок, лицом ко мне, плотоядно повёл ладонью по моей груди. — Красавицы мои.

— Зашибись, — фыркнула я. — А я, вся остальная, не красавица что ли?

— И ты красавица, — он потрепал меня по щеке и, скользнув рукой вниз, похлопал между ног: — И ты тоже.

Я снова зашлась смехом:

— Господи, Савченко...

— Ты придурок! — передразнивая, перебил он. — Никакой фантазии у тебя Люд. Давно бы уже новенькое что-нибудь придумала.

— Ну извини... Кстати! — спохватилась я. — Время-то сколько? А то сейчас Катька придёт и всё. Нам конец.

Попыталась встать, но Лёшка удержал. Придвинулся ближе, поцеловал в плечо.

— Не придёт. Юрка сначала позвонит.

— А телефон у тебя где?

— Не знаю. На кухне, наверное.

И в этот момент в прихожей хлопнула дверь... И пока Лёшка лихорадочно натягивал на голое тело джинсы, я схватила с пола Катькину перепачканную футболку и сунула под подушку. Легла, натянула одеяло на голову, едва слышно предупредила:

— Я, короче, ещё сплю...

Лёшка кивнул и закрыл за собой дверь. В коридоре раздались голоса, а потом в комнату вошла Катерина. Я притворилась, что её приход меня разбудил. Потянулась, поджала одеяло под самый подбородок.

— О, привет... Ты уже встала? Сколько время-то?

Катя возилась в одёжном шкафу, судя по всему, собирала вещи.

— Почти одиннадцать уже. Ты как вообще? Проспалась?

— Да вот, только глаза продрала.

Она странно на меня посмотрела и принялась снимать своё алое платье. Кивнула в сторону коридора:

— Кстати, а он у тебя ничего так... Видный. Качается что ли?

— Понятия не имею. Я его голым уже лет пятнадцать не видела.

— Ну-ну, — многозначительно хмыкнула Катька и подняла с пола мои трусики. Помотала их на пальце. — То-то у вас тут на всю комнату сексом разит.

— Блин, Кать... — смутившись, закусила я губу. — Ну прости. Я всё постираю, клянусь!

А она вдруг плюхнулась на кровать, и заговорщически понизила голос:

— Мил, помогли парадные красные трусы-то! Три палки, прикинь? — выставила перед моим носом три пальца. — Три! И знаешь, какие? — воровато оглянулась на дверь, и совсем уж перейдя на шёпот, рубанула ладонью по центру предплечья: — Во!

Я, зажимая ладонью рот, сдавленно заржала, и она пожала плечами:

— Ну ладно, ладно, поменьше, конечно, но вот такой! — экспрессивно сжала кулак. — Ой, Мил... — расслабленно растянулась на постели: — Какой мужик, а... А прикинь, если бы ты не нажралась вчера вусмерть, и я не поехала бы к нему? Страшно представить. Так что я это, чтобы вам малину не портить, сейчас переоденусь, вещичек соберу кое-каких и к нему. До вечера. А вы уж тут сами, ага? Там у меня даже еда в холодильнике есть. Он у тебя вообще как, навсегда или в гости приехал?

Я тут же посерьёзнела. Вопрос застал меня врасплох.

— Я не знаю, Кать...

* * *

— А ты когда уезжаешь?

Лёшка, мокрый после душа, в одном только полотенце на бёдрах, растянулся на кровати.

— Сегодня ночью самолёт. В час сорок.

— Ну не-е-ет!..  — я прильнула щекой к его прохладной груди. — Ну останься ещё на денёчек хотя бы?

Он помолчал, наматывая на палец прядь моих волос.

— Надо, Люд. У меня там мелкие после бронхита, только с антибиотиков слезли. Да и вообще... Надо. Я постараюсь на следующие выходные прилететь, хорошо? Э-э-эй... — заглянул мне в лицо и со вздохом прижал к себе. — Надеюсь, это ты от счастья? Потому что если наоборот то...

— Я не реву, — я сморгнула слезинку. — Я всё понимаю.

— Отлично. Что у тебя с разводом, кстати? Почему так долго — полгода?

— Пфф... Это в лучшем случае. Вообще, от года до трёх.

— Охренеть. Ну а вообще как у него настрой, проблем тебе создавать не будет?

— Не думаю. Да он нормальный, Лёш. Даже больше того — он хороший человек. Если бы не он, Алекс мог бы по детским домам пойти. Я знаешь, даже думаю, что лучшего руководителя, чем Николос, для компании не найти. Вот реально, если его убрать, то останется её только продать по хорошей цене, потому что заниматься этим никто не будет. А наёмный директор тоже должен контролироваться знающим человеком. Как, собственно, и сам этот знающий человек... И это такой геморрой, вникать во всё это! Я не хочу. Не моё это.

— Ну не знаю. Тебе виднее конечно, только и Трайбер твой с душко́м. Он сейчас пытается расщепить головную компанию на два направления, ты знаешь об этом?

Я усмехнулась.

— Это-то как раз понятно. Через три года он должен передать головную компанию Алексу, и это естественно, что он не хочет остаться после этого ни с чем. И кстати, это только подчёркивает его профессионализм как грамотного руководителя и то, что он сейчас на своём законном месте. А вот что мне действительно интересно, — я положила подбородок на Лёшкину грудь, заглядывая ему в лицо, — так это откуда ты всё это знаешь?

— Сорока на хвосте принесла, — усмехнулся он. — Да Люд, ну говорю же, собирал информацию о тебе, о нём. Думал, если  у вас с ним прям любовь, то и не полезу к тебе.

— Ах ты, гад! — я легонько треснула его кулаком по груди. — Я тут с ума сходила, думала тебе пофиг на меня, а ты в это время просто шпионил!

Лёшка поймал мой кулак, поцеловал его.

— Ещё какой гад! Я ведь уже через неделю понял, что пофиг мне до ваших отношений и решил, что полюбасу буду тебя отбивать. Просто всё осложнялось моими обстоятельствами. Понимаешь, да?

Я блаженно опустила голову ему на грудь, слушая, как стучит сердце.

— Обстоятельства. Твои-то обстоятельства я понимаю, а вот... — Помолчала, задумчиво обрисовывая пальцем один из шрамов от картечи на его боку. — Хочешь прикол? Денис Машков на самом деле жив. Представляешь? Был, во всяком случае, в ноль пятом. И весь этот бизнес, который сейчас развивает Ник, построен на средства Дениса, с условием, что компания перейдёт Алексу, когда он достигнет совершеннолетия. Вот такая фигня, прикинь. Вот обстоятельства, которые я никогда не пойму.

Теперь помолчал Лёшка.

— Откуда информация?

— О компании? Ник рассказал. А о Денисе... — я подцепила одеяло и, прикрываясь, уселась на кровати, прислонилась спиной к стене. — Помнишь на фитнес-конференцию в Москву ездили? Там девочка такая была, Кристина, помнишь?

— Нет.

— Ну как? Блондиночка такая маленькая. Всё время говорила: ску-у-ука... Помнишь?

— Не-а.

— Ой, да хватит мне втирать, сам глазки ей там строил в перерывах, думаешь, я не видела?!

— А ну да, вспомнил, — усмехнулся Лёшка. — Было дело, строил. Но чего не сделаешь, чтобы вредину одну зацепить?

— Ах ты, гад! А я ещё ревновала его, как дура! — я шутливо поддела его ногой, и Лёшка тут же схватил её за щиколотку, потянул на себя.

— Да я что, я хоть сейчас готов реабилитироваться...

— Ну подожди, Лёш! — смеясь, я выдернула ногу из его рук, и снова села к стене. — Короче, я её встретила позавчера в аэропорту в Цюрихе. И она рассказала мне, что видела Дениса в Китае, в ноль пятом.

Лёшка тоже сел к стене, упёрся локтями в согнутые колени. Помолчал.

— А она его откуда знает?

— Да не важно. Просто представь — он живой и здоровый! Ну да, на тот момент он не знал обо мне. Но ему сказали! И где я, и что у него есть сын... Но вместо того, чтобы как-то дать о себе знать и хотя бы спросить у меня — а вдруг Алекс хочет познакомиться с отцом? — он купил Ника, проспонсировав создание наследства для Алекса. Я этого не понимаю! Да и вообще, зачем он устроил этот  цирк со своей смертью? Что у человека в голове? Честно, я крайне разочарована им. Раньше он казался мне благородным, таким, знаешь, суперменом, борцом со злом, а теперь...

— Наверняка у него были веские причины, — неожиданно строго ответил Лёшка. — Не суди!

— Да какие, Лёш? С таким же успехом можно было просто уехать за бугор и всё. Но не делать дураками всех, кто его знал!

— Ну а что, если нет? Сама подумай, он боевой офицер, для него честь дороже жизни, не думаю, что он стал бы устраивать такое из-за ерунды. К тому же, Люд, ну если прям откровенно, ты тоже могла бы гораздо раньше появиться, да?

— Так, я не поняла, ты его защищаешь что ли? — вскинулась я. — Неожиданно, знаешь ли! И потом, я просто не знала где вас всех искать, но я пыталась! А ещё, как оказалось, Машков поставили моему муженьку условие, что Алекс должен жить в Европе, и для этого Ник удерживал здесь меня! Меня, понимаешь? И я, между прочим, хотела развестись ещё в восьмом году, но Ник не дал согласие, манипулируя Алексом! — я говорила и чувствовала, как меня несёт. Невысказанная тайная обида требовала выхода. — Он даже делал вид, что хочет ещё одного ребёнка, лишь бы я не сорвалась с крючка и не увела за собой Алекса!

— Ну так опять же, Люд,— развёл Лёшка руками, — это вопросы к твоему мужу. У Машкова были свои причины, он, может, просто беспокоился за безопасность сына? Не забывай, что он в девяностые такой России хлебнул, которая нам даже не снилась! А вот муж твой тупо продался!

Я возмущённо всплеснула руками:

— Да мужа моего отымели ещё в нулевом, когда вынудили отказаться от беременной невесты и жениться на мне! И тоже, надо сказать, не без заочного влияния Машкова имели! — Я нервно сорвалась с места и, встав на четвереньки, выставила указательный палец, гневно потрясая им в такт словам: — И знаешь что, я даже рада, вот серьёзно — искренне рада за них с Анной, что они всё-таки вместе! И что дети у них есть, я рада! И Николос реально страдал от того, что даже не видел, как родился и рос его родной сын! Но как только у него появилось такая возможность — он сразу ею воспользовался! И не нам судить их с Анной решение дождаться восемнадцатилетия Алекса, с целью получить оплату за свой более чем десятилетний труд! У них тоже дети, и Ник думает в первую очередь о них и об их будущем, а вот этот... Этот гад... — В горле резко перехватило слезами. — Я бы в рожу ему плюнула, если бы встретила, а ты мне про честь его офицерскую!

— Люд, успокойся...

— Ой, отстань! — Я ринулась прочь с кровати, но Лёшка схватил. Завязалась борьба...

***   ***   ***

— Пусти меня! Отвали! Нашёл, кого защищать! Он предал меня, а ты его защищаешь...

Люда билась в его руках, отчаянно стараясь выскользнуть, но Лёшка держал. Крепко, уверенно, и в то же время ласково. Обнимал, прижимал к груди, гладил её волосы.

— Чш-ш... Ну всё, всё, ладно... Люд! Ну перестань! — обхватил её лицо ладонями, удержал, чтобы не вертелась и просто заткнул поцелуем. Она потрепыхалась ещё немного и сдалась. И тогда Лёшка оторвался от её губ и, глядя глаза в глаза, шепнул: — Я за тебя. Только за тебя. Я с тобой, понимаешь? — Зарылся пальцами в её полосы, мягко смял их, прислоняясь лбом ко лбу. — Я. Тебя. Люблю. Слышишь меня? Могу хоть тысячу раз повторить, но это всё слова. А ты просто один только раз услышь меня сердцем. Услышь, родная... Я. Тебя. Люблю. Всё. Это обет, Люд. Ты моя жизнь. — Осторожно поцеловал в губы. — Услышала?

Она замерла на мгновенье, даже дыханье затаила...

— И я тебя. Люблю.

...В этот раз он сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, а она, оседлав его, откинулась назад и, упершись руками в его вытянутые ноги, плавно двигала бёдрами. Ме-е-едленно... Закрывала в блаженстве глаза, запрокидывала голову, открывая его взгляду свою длинную гибкую шею, дразня идеальной грудью и мягкостью линий живота. А он смотрел. Любовался. Выпивал её порочный хмель взглядом, вкушал ненасытными ладонями сладкую грешную плоть, и не на шутку пьянел. Впрок. На целую вечность из семи дней.

Смертельно хотелось стиснуть роскошную попку в пальцах и, спустив тормоза, задать свой бешеный темп... Но он только шипел сквозь стиснутые зубы и держался изо всех сил. Это было её время, её магия. То самое любовное зелье, которого, как награды, стоило ждать все эти годы.

Скользнул руками к грудям, сжал их, не сдержав жадного рыка, и Любимая вздрогнула, небрежным движением перекидывая волосы через плечо, подалась вперёд, к его губам. Нашла их, впиваясь с таким вожделением, что последние капли терпения зашипели в горниле страсти... Схватил её бедра, приподнял и яростно, беспрекословно навязал свои условия. А она кричала в его губы, опаивала своими стонами, и он отвечал ей тем же...

На двоих одно дыхание,  одно безумное, сокрушающее цунами оргазма и долгое-долгое послевкусие ни на миг не разомкнутых объятий...