Глава 32

Двумя днями ранее.

Резко ударив по тормозам, Лёшка вышел из машины первым. Шакалы нервничают, когда их не боятся, это он уяснил ещё с Чечни. Вот и эти, кажется, не ожидали — слишком уж долго, целых секунд десять прошло, прежде чем из стоя́щего впереди крузака, сразу из обеих задних дверей, появилось двое молодчиков. Славянин и азиат. Азиат со стволом. Лёшка усмехнулся. Точно нервничают. Смело двинулся к ним навстречу:

— Какие проблемы, мужики? Чё, дорога узкая, не разъедемся?

Открылась задняя дверь подпирающего его тачку слева туарега.

— Садись, — кивнул на неё славянин. — На месте разберёмся, разъедемся или нет.

Отлично. Значит, велено доставить живьём.

— С какой стати? Вам надо, разбирайтесь здесь. Нет — мне тем более.

— Садися́... — на ломаном русском, выкрикнул китаец и поднял ствол. — Биситла садися!

— А то что? — рассмеялся Лёшка и сделал ещё шаг к нему. — Стрелять будешь? Ну давай! — подошёл практически вплотную. — Ну?

— Ну вот чё ты выёбываешься? — недовольно скривившись, спросил славянин. — Обязательно проблемы тебе? Мы просто должны сопроводить тебя к месту. По-хорошему. Но нам, если что, разрешено и по-плохому.

— Давай сразу по-плохому, если такой крутой. Сам я никуда не поеду.

— Поедешь.

— Нет.

Китаец опустил ствол и без предупреждения выстрелил Лёшке под ноги. Пуля срикошетила и прошила переднее пассажирское стекло туарега. Лёшка рассмеялся.

— Да ты, дружище, долбоёб! В лоб себе сразу пальни, надёжнее будет!

Тот тут же навёл ствол ему в голову, но в этот момент простреленное стекло туарега опустилось, из него показалась недовольная морда ещё одного амбала. Он, выразительно глянув на китайца, постучал пальцем по лбу, и протянул Лёшке телефон:

— Тебя.

Лёшка взял:

— Да.

— Кончай понтоваться, ковбой. — Со спокойной ленцой сказал ему хриплый голос. — Просто по-хорошему садись в тачку и езжай куда везут. Разговор есть.

— Я уже сказал, что никуда не поеду. Тебе надо, ты и приезжай.

— Как хочешь, — ответил голос. — До встречи.

И в этот миг что-то ткнулось в Лёшкину шею сзади, тело сковало адской судорогой и тут же безвольно обмякло. Пара секунд, и его, зажатого между двух амбалов в салоне туарега, уже везли в неизвестном направлении.

Тело отходило от электрошока медленно и болезненно. К тому времени, как Лёшку выволокли из машины где-то в лесу, он уже мог самостоятельно ходить, но, например, сжать во всю силу кулак ещё не получалось. Вывеска над воротами гласила: «Закрытый стрелковый клубу «Царская охота». Лёшка усмехнулся. «Охота» была известным блатным местечком, куда вход простым смертным был заказан.

В холле одного из домиков его ожидал Машков, собственной персоной. Свет здесь был приглушённый, да ещё и тёмные брёвна сруба нагоняли полумрака, но Лёшка, силой усаженный напротив воскресшего «ныне покойного», прекрасно всё видел. Впрочем, Машков и не прятался: сильно постаревшее, но всё ещё горделивое лицо с упрямо поджатыми губами, зачёсанные назад редкие седые волосы, «кутузовская» повязка через один глаз. Плед на коленях, судорожно сведённая кисть усохшей в параличе левой руки, пульт управления навороченной инвалидной коляской под правой.

Он долго молчал, явно давал Лёшке рассмотреть себя. Да и сам тоже разглядывал — бесцеремонно, по-хозяйски. Стоя́щий между ними низкий деревянный столик был похож на рефери с поднятой рукой — словно только он и удерживал их от схватки. А два амбала справа и слева от Лёшки — на цепных псов.

— Здравствуйте... Денис Игоревич, — поведя всё ещё судорожно напряжённой шеей, с вызовом начал Лёшка. — Как живёте, как животик? Судя по всему, довольно неплохо, во всяком случае, по сравнению с мёртвыми,  да?

Тот дёрнул углом рта, обозначая улыбку:

— А ты, я смотрю, всё такой же упрямый шутник, мале́ц. Это хорошо. Признак крепкой психики.

И снова долгое молчание, во время которого Лёшка рассматривал уже миниатюрную китаянку невнятного возраста, стоящую за плечом «бати» Та самая внученька господина Ли? Дамочка держалась свободно, и создавалось ощущение, что второй после Машкова человек, которому повинуются амбалы, это она.

— Ну, я слушаю, — развёл руками Лёшка. — Надеюсь, повод для встречи не моя психика? А то мне как-то недосуг об этом.

— И она тоже. Ты ведь сам подставил её, малец. Посмотрим, насколько тебя теперь хватит.

Машков говорил свысока, слегка усмехаясь, и каждое его «малец» словно красная тряпка для быка — бесило Лёшку, но он не собирался вестись на провокации.

— Забавно слышать это от того, у которого у самого с нею явные проблемы...

Машков тоже не повёлся, только лениво усмехнулся.

— Шути, шути. Но не забывай, что цена вопроса твоих шуточек теперь уже не трофейная девочка-припевочка, а нечто гораздо большее.

— Угу. Совесть одного очень крутого дяденьки, да? Которую он променял... — Лёшка пожал плечами. — Да я даже не знаю на что. Не вижу адекватной цены.

— Мелко плаваешь, вот и не видишь.

— Да где уж мне, такому...

— Хватит! — прервал его Машков. — Время — деньги. — Подался чуть вперёд, наваливаясь всем весом на здоровую руку. — Далеко залез, хвалю за сообразительность, малец. Но на этом всё. Дальше пойдёшь, крупно пожалеешь. Гораздо крупнее сгоревших тачек. К тому же, теперь придётся держать язык за зубами, а это очень нелегко, уж поверь. Лучше бы ты и не начинал свою возню. Крепче бы спал.

— Да ну? — Лёшка тоже подался вперёд, краем глаза заметив, как напряглись амбалы. — Назовите мне хоть одну причину, по которой я должен молчать? Нет, серьёзно? Макс мой лучший друг, Ленка — его жена. И я, в отличие от вас, не собираюсь играть с ними в эти дебильные игры. Я уж не говорю о Людмиле и ЕЁ сыне.

И вот теперь задел. Машков сжал челюсти, губы его искривились. Единственный глаз дёрнулся в гневном прищуре.

— Ты будешь молчать. Если не дурак, конечно. У тебя ведь тоже дети, тебе их ещё поднимать, а что у тебя за душой? Квартирка жены и машина? База? Конюшня? Это всё так зыбко, ты же понимаешь — случайно полыхнёт и как не бывало. И что у тебя тогда останется? Долги по кредитам, да порченое имущество твоих горе-шпионов. Ну и сам факт шпионажа, конечно, который легко можно раздуть во что-нибудь глобальное и вполне подсудное — вопрос только в цене, за которой я не постою. Лет десять общего режима для начала, как тебе? — Они сцепились взглядами, и Машков усмехнулся: — У тебя нет ничего своего, малец, признай. Даже твоя любимая женщина сначала досталась мне. И была бы со мной и сейчас, если бы я так захотел, и ты прекрасно это понимаешь.

Лёшка сжал кулаки. Он не боялся амбалов за своими плечами, его удерживало только одно — инвалидность Машкова. Но, с-сука, как же он его бесил...

— Но если честно, твоё упрямство мне нравится. Ещё тогда нравилось, но я и не думал, что ты сумеешь его сохранить. Удивлён, признаю́. За свою жизнь я встречал только двух таких упёртых — тебя и себя. Но разница между нами в том, что ты никто, а я ВСЁ. Подумай, что ты можешь ей дать, свою пацанячую любовь и вздохи под луной? Очнись, наконец, она всегда хотела бо́льшего. И я всегда давал ей это. И даже сейчас, когда она думает, что меня давно уже нет, даю. А ты всё ходишь кругами. Ну и зачем ты ей, такой?

Помолчал, насмешливо поглядывая единственным глазом и, подняв руку, шевельнул пальцем. Китаянка что-то коротко выкрикнула, и на колени Машкову тут же опустился чемоданчик. Принесший его китаец услужливо открыл замки́ и исчез. Слегка придерживая крышку парализованной рукой, Машков посозерцал содержимое и вдруг начал кидать на столик пачки пятисотенных евро.

— Здесь, чтобы ты понимал, около четырёх миллионов рублей в одной. Пять пачек — это тебе компенсация за сгоревшие тачки плюс моральный ущерб. Ещё пять — покрытие всех твоих долгов по кредитам. ­­— Кидал деньги и, ухмыляясь, поглядывал на Лёшку. — Ещё пять на развитие бизнеса. А это, — поднял чемодан и, неловко вытряхнув остатки пачек, отшвырнул его в сторону, — ещё десять на текущие расходы. Итого, сто миллионов, и даже больше, если по текущему курсу. И всё это просто для того, чтобы тебе было интереснее держать язык за зубами. М? — Помолчал, всё так же ухмыляясь. — Но самое главное — я удвою эту сумму, если ты откажешься от Люды. Подумай. Она ведь просто женщина, которая даже никогда не была по-настоящему твоей. И возможно и не будет. И сто лямов наличкой, с которыми ты можешь замутить серьёзные дела и выйти совсем на другой уровень. Статус. Авторитет. Сотни жаенщин у твоих ног. Ну, чего молчишь? Мало? — Усмехнулся. — Ладно. Назови свою цену.

И Лёшка всё-таки не выдержал. И прежде чем его успели схватить, съездил-таки по самодовольной роже. Амбалы тут же заломили ему руки, загибая Лёшку лицом до самого столика.

— Оставьте! — приказал вдруг Машков.

Лёшку швырнули обратно на стул, придавливая плечи, чтобы больше не рыпался. Китаянка засуетилась возле Машкова, но он отстранил её коротким жестом и, растерев между пальцами кровь из разбитой губы, неожиданно рассмеялся:

— Долг платежом красен, правда же, боец? Кстати, это, — кивнул на деньги, — куклы, просто бумага. А знаешь, что было бы, если бы ты согласился взять за Людмилу деньгами? — Его лицо мгновенно стало угрожающе серьёзным. — Я бы тебя урыл. Сразу же. Прямо здесь. — Вынул из-под под пледа прикрывающего колени ствол и небрежно швырнул его на столик. — А дочек твоих поставил бы на содержание, потому что дети не в ответе за родителей. Согласен?

— Ты больной ублюдок, — сквозь зубы процедил Лёшка. — И теперь я понимаю, что лучшее, что ты сделал за свою жизнь — это исчез.  Лучше бы сдох, конечно, но хотя бы так.

Машков снова рассмеялся, сплюнул на пол кровавую слюну.

— Ну, раз мы перешли на «ты», значит, поладим. — Коротко мотнул головой, и оба амбала тут же исчезли. Помолчал. На его лице не было больше ни высокомерия, ни издёвки. Просто задумчивая усталость и кровь. — Ты знаешь, Алексей, на самом деле быть в стороне от близких очень тяжело. Как и молчать об этом. Второе, наверное, даже сложнее, ведь я словно рак-отшельник спрятался в домик и даже не знаю как у них там дела, а ты теперь будешь видеть их каждый день, и каждый раз тебя будет ломать от непростого выбора: молчать и не ворошить, или сказать и сделать им больно. Быть поборником никому уже не нужной, жестокой правды или соучастником обмана, но хранителем покоя дорогих тебе людей. И если честно, я не пожелал бы такого выбора и врагу. А доверить мог бы только другу, который ближе брата. Но ты ведь упёртый. Ты сам влез.

— То есть, отец Михаил тоже в курсе?

— Да. Но не так давно. Я пришёл к нему только в ноль пятом, после того, как узнал, что Люда жива. Проявил слабость. Нахлынуло, знаешь ли.

Лёшка усмехнулся.

— Замечательно... Значит, всё это время знал о ней, но молчал? Это ты называешь сохранением покоя? — его раздирало от злости. Для него отец Михаил был последним, от кого можно было бы ожидать такой подлости.

— Не спеши судить, боец. Медведь теперь не просто друг или брат мне — он мой духовник. А это значит и тайна исповеди, и вера в то, что на всё воля Бога, и терпение, и неустанный труд в молитвах и за меня грешного, и за всех вас. Понимаешь?

— Отчасти. То, почему он стал вдруг таким редким гостем у Ленки мне теперь ясно, а в остальном — нет. Это невозможно понять. Как можно плюнуть на всё — на боевых товарищей, идущих за гробом? На друзей, на пацанов, которые бок о бок с тобой месились в этих разборках? На дочку?

— Цель определяет средства. А моя была понятнее некуда — я был обязан любым способом добраться до Панина, потому что Люда могла быть только у него. Я не думал о том, что будет потом. Мне просто надо было исчезнуть с радаров — быстро и радикально, чтобы внести сумятицу и провернуть свой план. Но человек предполагает, а Господь располагает. Меня опередили. Панин сдох, Людмила исчезла с концами. Ты был тогда молодой, наивный. Чистый. Это помогло тебе верить и надеяться. А я прожжённый порохом, при жизни побывавший в Аду циник. Я сотни раз видел, как умирают молодые. Особенно в те годы... И смирился и с её смертью тоже. И если уж по справедливости — я тогда сдался. А ты выстоял. Вот в чём настоящая разница между нами. И только поэтому ты сейчас здесь.

— Да, отец Михаил сказал примерно тоже самое, но для меня это всё равно дико.

— И это хорошо. Просто, чем чаще ты видишь смерть, тем больше ей веришь. И однажды наступает момент, когда ты веришь ей больше, чем всем надеждам вместе взятым. Я, что б ты понимал, после Афгана и контузии полгода в психушке лежал, хотя по официальной версии это был военный госпиталь. И это не пустая болтовня. Я с тех пор вижу жизнь словно с изнанки... — Он задумчиво погрыз губу. — Ты убивал когда-нибудь лично, вот так, чтобы видеть глаза врага в момент смерти?

— Нет.

— А я убивал. Много раз. Так много, что это стало рутиной. В основном в бою, конечно, но однажды в Афгане вот этим руками, — он поднял здоровую руку и, глянув на парализованную, невесело усмехнулся, — свернул шеи четверым гражданским: тихой старухе, её взрослой беременной дочери и двум внукам-подросткам лет по пятнадцати. За то, что они поднесли моим пацанам, десятерым молодым, подыхающим от жажды идиотам, отравленную воду. Кто сыпал яд, кто это придумал, кто выносил воду, я не знаю, но с волками жить — по-волчьи выть, и поэтому я убил всех, кто был в тот день в доме. Око за око. Но сделал я это не сразу — сначала меня три адовых дня ломало в сомнениях. И всё же я приговорил и привёл в исполнение. Сам. Пошёл против устава, против совести и закона. И это тяжело, но писать письма матерям погибших бойцов в сотни раз тяжелее. А я делал и то и другое. И я высох на этом, у меня больше не осталось тех струн, на которых играют жалость и сомнения. Поэтому, когда речь зашла о необходимости умереть для всех, ради спасения одной — я даже не раздумывал. А потом уже поздно было сдавать назад, потому что такими вещами не шутят. Ты прав, тут и боевые товарищи и Ленка, и друзья... И ты можешь смеяться, но мне не позволила воскреснуть не грязная совесть, а честь офицера. Я просто ушёл. Умер. Такова была цена попытки спасти Людмилу.

Он замолчал, глядя на Лёшку прямо и, возможно, ожидая его ответа, но Лёшке сказать было нечего. Он понял, о чём говорит Машков.

— Но ты говоришь, что узнал о ней в пятом году. — После долгой паузы, сказал Лёшка. — Но ведь тогда она уже жила в Германии, у неё даже не было связи с родиной, почему ты хотя бы ей не открылся? Не хотел, чтобы она видела тебя таким? — кивнул на кресло.

— Нет, — рассмеялся Машков. — Тогда я был ещё очень даже ого-го! Это потом уже, когда операция стала неизбежна... — небрежно махнул рукой. — Не собираюсь рассказывать тебе об этом. Это касается только меня и моей жены. — И глядя на обалдевшего Лёшку, кивнул: — Да, так бывает, боец. Десять лет это очень много. А десять лет на чужбине, это целая жизнь, особенно когда ты ведёшь бой сразу по всем фронтам — и бизнес, и здоровье, и попытка окончательно не спятить. Но Господь не даёт испытаний не по силам, он просто посылает нам помощь. Мне он послал Юймин. — Машков поднял открытую ладонь к плечу, и китаянка вложила в неё свою руку. Он сжал её. И в этом не было показухи, наоборот, спокойное единение.

Лёшка усмехнулся.

— И сын её тоже твой?

— Нет. Сын у меня один, и хотя он не носит мою фамилию, для меня он всё равно продолжение рода. Люда молодец. Она сильная и достойная, я рад, что именно она его мать.

— Но при этом, ты продал её Трайберу. Охрененная благодарность! Ты же наверняка знаешь, что у него есть вторая семья и двое детей на стороне?

— Не поверишь, но нет. Я не знаю ничего. Ни того что происходит в жизни Ленки, ни у Люды, или у ещё троих внебрачных дочек.  Да, я не святой, но я и не претендую на это. И считаю, что между возможностью дать детям себя или обеспечить их финансово — разумнее второе. Я в любой момент могу сдохнуть, что с меня толку, кроме моих активов? Тебе сложно это понять, да и не нужно. Просто услышь меня — я для них умер. Меня нет. И так будет лучше для всех.

Лёшка рассмеялся, хотя смешно не было. Просто он никогда раньше не слышал такого логичного бреда.

— Только не говори, что ты и жизнью Алекса не интересуешься?

— Невероятно, правда? — Машков отпустил руку жены. — Но это так. Я его даже ни разу не видел. Даже на фото. Хотя интересовался, конечно, и мои люди и говорят, что он моя копия. А ты что скажешь? Похож?

— Я скажу, что он классный пацан, о таком сыне можно только мечтать.

Машков рассмеялся, погрозил пальцем:

— Я знаю, куда ты клонишь. Но имей в виду, что Трайбер его так просто не отдаст. У него свой интерес, сугубо финансовый. Я ведь, ты знаешь, человек старый, нервный. И когда узнал, что у меня есть наследник, разволновался. Россия, увы, всё ещё не лучшее место для жизни и бизнеса, и я, возможно, знаю это как никто другой, поэтому предпочёл, чтобы мой сын остался жить в Европе. Для его же пользы. Так что, хочешь быть с ними — придётся тебе переехать в Гамбург. Они к тебе не поедут.

— Это не тебе решать!

— Мне.

— Нет. Они сами будут решать, где им жить. А я прослежу, чтобы им никто не указывал. И тебе придётся меня убить, чтобы я в этом прогнулся.

Машков помолчал, задумчиво щуря глаз, наконец, подался вперёд:

— В таком случае, башкой мне за него отвечаешь, понял?

Лёшка рассмеялся:

— Я перед тобой вообще ни за что не отвечаю и ничем не обязан — ни на уступки идти, ни тайны твои хранить. И действовать я буду исходя из ситуации. Да и девяностые давно закончились, это так, между прочим. Поэтому не надо перегибать, я ведь, после всех излияний об офицерской чести, почти зауважал тебя. Не порть впечатление.

— Вот сучара! — Усмехнувшись, мотнул головой Машков. — Ладно, хрен с тобой. Юймин, дай чёрную. — Взял из её руки картонку, похожую на визитку, повертел в пальцах. — Давай так. Мне терять уже нечего, я, на самом-то деле, даже готов выйти из тени. Просто погодим до лета. Потом, если я не объявлюсь сам, можешь рассказывать обо мне кому угодно. Если захочешь, конечно.

— Засядешь на следующем уровне? Так чтобы я выглядел идиотом, рассказывая о тебе?

Машков рассмеялся.

— Я уже стар для таких игр, не находишь?

— Тогда к чему этот срок?

Он дёрнул плечом:

— Просто надо решить кое-какие дела. Личные. Ну что, договорились?

Лёшка задумался. Машков вёл непонятную игру, и это чувствовалось, но это была его личная игра и его же проблемы, а вот официальный карт-бланш на распоряжение его тайной, был Лёшке очень даже кстати.

— Договорились.

— Отлично, с тобой приятно иметь дело! Возьми, — Машков протянул ему чёрную картонку. — Это мой личный номер. В известных кругах за него грызут друг другу глотки, так что цени. Один звонок, и любая твоя проблема решена.

Лёшка даже не дёрнулся:

— Спасибо, как-нибудь сам обойдусь.

— Гордый? — хмыкнул Машков. — Ладно, твоё право. Но хотя бы в этом не откажи? — и протянул руку. Лёшка заколебался на мгновенье, и всё-таки протянул в ответ свою. — Спасибо, Алексей, — крепко тряхнул её Батя. — Прямо скажу, для меня это честь. А за то что было раньше, зла не держи. Всегда побеждает сильнейший. Тогда это был я, а теперь твоё время. Не прощаюсь, даст Бог, ещё свидимся.

И положив руку на пульт, поехал к выходу.

— Пожалуйста, подождите здесь десять минут, — на довольно приличном русском попросила Юймин. — А потом можете уходить. До свидания. — И, слегка поклонившись, направилась вслед за мужем.

Когда Лёшка вышел за ворота, от Машкова и его бригады не осталось и следа, зато на парковке стояла Лёшкина машина. Он усмехнулся. Ну хоть на этом спасибо.

На переднем пассажирском аккуратным рядочком были выложены пять пачек пятисотенных евро, а поверх них записочка размашистым почерком: «За материальный ущерб». И та самая чёрная визитка.