Глава 25

Замечаю Диану сразу, как только она выходит из дома. В тусклом, желтом свете она выглядит чужой — слишком хрупкой и потерянной. Направляется ко мне медленно, будто каждое движение дается с трудом. Я понимаю это состояние. Когда тело еще работает, но внутри все уже давно сдалось.

Рауф замолкает на полуслове, проследив за моим взглядом. Я киваю ему — все, разговор окончен. Продолжим потом, когда будет возможность. Он уходит, и я остаюсь один. Делаю последнюю затяжку, чувствуя, как никотин обжигает горло, и, выкинув окурок с силой затаптываю бычок. Хочется раздавить что-то большее. Чью-то глотку, ложь, чье-то прошлое, которое мы никак не можем похоронить.

Иду к ней. Каждый шаг — через силу. Потому что не знаю, что скажу. Что я могу сказать женщине, муж которой сжег себя заживо, чтобы спасти мою дочь? Что я могу предложить, кроме чудовищной, неподъемной правды?

— Диана, — говорю слишком устало. Выходит хрипло. — Можем пару минут поговорить?

Она кивает, даже не спрашивая о чем. В ее глазах такая пустота, что мне становится хреново. Или, может, это не пустота, а что-то, что вот-вот вырвется наружу, как лавина.

Как тогда, когда я сам стоял на краю и смотрел вниз. Я же знаю это чувство…

Мы отходим к скамейке у фонтана. Я не сажусь. Если сяду — могу не встать. Слишком много времени я провел в машинах, засадах и ожидании, когда наступит момент, чтобы ударить. Слишком много ночей не спал, прокручивая в голове план, который мог рухнуть в любую секунду. А теперь, когда все закончилось, тело требует свое. Но сначала нужно со всем закончить. Окончательно.

— Спасибо, — выходит слишком непривычно. Я редко благодарю. И уж тем более редко чувствую, что слов недостаточно. — За то, что были рядом с Региной. Она… она говорила. Я знаю, что это стоило тебе сил. И не только сил.

— Она моя подруга, — тихо отвечает Диана. — Я делала то, что должна была.

— Не все так делают, — качаю головой. Это правда. Я видел, как люди разбегаются, когда пахнет жареным. Как те, кто клялся в вечной дружбе, исчезают в первую же минуту опасности. А эта женщина, по сути чужая, — осталась. Держала Регину, когда та рассыпалась на куски. Смотрела, как ее собственный мир рушится, и при этом находила силы на чужую боль. — Не все держатся, когда вокруг все рушится. Да и… Вы едва знакомы.

Я замолкаю. Потому что слишком много всего накопилось. И каждое слово сейчас — как попытка вытащить занозу, которая сидит глубоко внутри.

— Арслан, что это было? Что Джан сделал?

— Спас мою дочь, — говорю просто. — Ценой всего, что у него было. Ценой тебя. Ценой себя. Он пошел на сделку, которую я никогда бы не смог предложить.

— Разъясни…

— Я… ненавидел Регину за все то, во что она нас впутала, — продолжаю. Слова даются тяжело. — Ненавидел, но в то же время не мог отпустить и должен был думать о дочери. А Джан… он боялся потерять, но все же сделал последний шаг, хоть и мы не знали, принесет это нам пользу или нет. Все могло кончиться куда хуже, но… Благо все сложилось в нашу сторону.

— Какая сделка? — спрашивает. — О чем ты?

Я сжимаю кулаки. Сухожилия на руках напрягаются до предела. Каждый раз, когда говорю об этом, внутри поднимается что-то животное, злое, требующее выхода.

— Те, кто взял Арину… это не просто враги. Они в том числе родственники Регины.

Она вздрагивает. Неожиданно, да. Я и сам не верил, когда начал копаться. Ненавидел жену вдвойне… Всю ее родню. Но со временем понял, что… Ей будет куда больнее, когда узнает.

— В смысле? — голос Дианы ломается. — Не понимаю…

— Они хотели меня сломать. Заставить отказаться от Регины. Вернуть им. Потому что Регина сказала, что я последний козел…

— Может, после той ситуации дурацкой измены, которой не было? — перебивает. — Ты поднимал на нее руку? Было бы логично, если она после этого от тебя отвернулась…

Молчу. Потому что нечего сказать. Она права. Я поднял руку на женщину, которую клялся защищать. На мать своей дочери. И никакая правда, никакие обстоятельства не сделают это правильным.

Стыдно, да. Поэтому не решался видеться с ней лицом к лицу. Не знал, как смотреть в глаза. Я поверил всякой хрени, а собственную жену, в которой никогда не сомневался, выкинул прочь. А перед тем, как выкинуть, унизил и растоптал. Такое не прощается.

— Не знаю… Возможно, — заставляю себя говорить. — А когда я не сломался… они забрали у меня самое дорогое. Не только ее семья стала нашими врагами, но и другие люди…

— Дальше…

— Джан… — продолжаю, голос становится глуше. — Джан предложил им обмен. Себя. Свое будущее. Свою репутацию. Свою свободу. Он согласился стать их марионеткой, публично отречься от всего, что было ему дорого — от меня, от нашего дела, от тебя — взамен на жизнь моей дочери. Эта свадьба… это был его контракт. Его клятва верности им. Публичная, на которую согласился бы только человек, у которого больше нет выбора. Или который сознательно сжег все мосты.

— А машина… сгоревшая машина… — проговаривает еле слышно.

— Наша работа, — отвечаю коротко. — Мы инсценировали его смерть. Чтобы они потеряли интерес. Нам хватило нескольких дней, чтобы все перевернуть против них. Для этого мы долго работали. В итоге… Кто-то из них попал за решетку, а кто-то сбежал.

Мы выиграли эту войну. Но цена… цена оказалась выше, чем я мог представить.

Диана закрывает глаза.

— А если бы не поверил тогда в ту… якобы измену? — спрашивает, открывая глаза. — Все было бы иначе?

Я киваю. Не потому что хочу оправдаться. А потому что это правда. Которую я буду носить в себе до конца жизни.

Лоханулся. Облажался. Не достоин ни Регины, ни дочери.

Но, несмотря ни на что, не отпущу их. Никогда.

— Не знаю… Наверное. Моя слепота, интриги чужих людей… Они разрушили мою семью.

Моя семья.

То, что я имел и потерял по собственной глупости. Из-за своей гордости. Из-за того, что не смог посмотреть на Регину и увидеть правду.

Молчу. Пялюсь в темноту, где в доме горит свет. Там моя дочь. Моя бывшая жена.

— Он не предатель, Диана, — хриплю устало. — Он солдат, который сознательно пошел под расстрел. И единственная награда, о которой он молил все эти недели… это шанс, что ты поймешь. И что дверь для него не закроется навсегда.

Я отталкиваюсь от скамейки. Ноги держат. Пока держат.

— Я все сказал, — говорю, не глядя на нее. — Остальное… пусть скажет он. Ему это нужнее.

Ухожу, не оглядываясь.

Захожу в дом спустя некоторое время, поднимаюсь по лестнице. Ноги тяжелые, будто свинцом налиты. Каждая ступенька — через силу. Устал ужасно. Если лягу — вырублюсь сразу и надолго. Останавливаюсь у двери. Она приоткрыта, из щели сочится желтый свет.

Заглядываю внутрь.

Регина сидит на кровати, прислонившись спиной к спинке. Ариша рядом — головой на ее коленях, глаза уже слипаются. Она почти спит. Регина медленно, убаюкивающе водит рукой по ее волосам,. Читает сказку.

Не слышу слов. Вижу совершенно другое.

Слезы на ее лице.

Жена не вытирает их, не прячет. Они текут, а она даже не замечает. Глаза смотрят в одну точку. Мыслями она где-то далеко. Наверное в том аду, который я ей устроил.

Сейчас я вижу не ту женщину, которая стояла у подъезда. Не ту, которая кричала, что ненавидит меня. Я вижу ту, которую я бросил. Которую предал. Которую вышвырнул, поверив лжи.

Она думает сейчас о чем? О тех днях, когда не знала, где дочь? О ночах, когда засыпала в слезах? О страхе, который я заставил ее пережить?

Ариша жива. С ней обращались нормально. Ее не били, не морили голодом, не запугивали. Я знаю это. Но какая разница? Ее забрали у матери. Ее держали в неволе. Она боялась. Звала маму. Плакала по ночам.

Это сделал я. Не своими руками — но я. Потому что был слеп. Выбрал гордость вместо того, чтобы спросить:

«Регина, что произошло? Я верю тебе. Скажи правду».

Я не спросил. Ударил. Вышвырнул. Я отдал дочь в руки тех, кто использовал ее как пешку.

Регина целует Аришу в макушку. Ее губы беззвучно шевелятся — она что-то шепчет. Имя дочери? Слова любви? Я не знаю. Но вижу, как напрягается, сдерживая то, что рвется наружу.

Меня накрывает. Не так, как бывает, когда понимаешь, что ошибся. А так, когда ошибка стоит всего. Когда ты смотришь на женщину, которую любил, и понимаешь: ты сломал ее. Ты сломал свою семью. Ты сломал свою дочь.

Я мог уберечь. Мог держать рядом. Мог не дать врагам даже приблизиться. Мог сказать:

«Я с тобой, что бы ни случилось».

Не сказал. Не уберег. Не держал.

Ариша вздыхает во сне, переворачивается на бок, прижимается щекой к коленям матери. Регина гладит ее по спине, а слезы все текут. Плачет тихо, чтобы не разбудить и не побеспокоить дочь. Так может плакать только мать, которая прошла через ад и не знает, вышла ли из него окончательно.

Моя правда в том, что я не мужчина. Я тот, кто бросил женщину с ребенком. Кто не смог защитить и кто не заслуживает стоять здесь и смотреть на них.

Но я стою. Потому что это мое наказание. Смотреть. Видеть. Понимать. Жить с этим.

Регина вытирает лицо. Осторожно, чтобы не разбудить дочь, вынимает голову Ариши из-под своей руки, подкладывает подушку. Поправляет одеяло. Целует ее в лоб. Долго смотрит на спящую дочь.

Потом она поднимает голову и смотрит на дверь. Замечает меня.

Регина выходит из комнаты, вытерев лицо. Закрывает дверь и, остановившись напротив меня, заглядывает в глаза.

Я тяжело сглатываю.

— Какие планы на будущее? — серьезным тоном спрашивает.

Прекрасно понимаю, что не шутит.

— Нам нужно уехать отсюда. Как можно дальше. Ты, я и наша дочь.