Глава 27

Окончательно испортив отношения со Смирновым, я погрузилась в работу, чтобы отвлечься от собственных мыслей и переживаний. Старалась помочь подруге с бизнесом, как могла, но маленькое литературное кафе, которое она открыла, еле сводило концы с концами. Денег едва хватало на оплату счетов и зарплаты сотрудникам.

Катюха мечтала превратить это место в уголок для творческих людей, где они могли бы самовыражаться и общаться. Чтобы воплотить ее мечту, я организовала открытый микрофон, и по вечерам в кафе начали собираться поэты, музыканты и даже художники. Это немного оживило атмосферу.

Первый вечер открытого микрофона я запомнила на всю жизнь. Народу пришло человек семь — и то четверо были случайными туристами, зашедшими выпить кофе. Зато пятый, здоровенный бородатый мужик в выцветшей тельняшке, читал стихи про море так, что у меня ком стоял в горле. Он не был поэтом — он был рыбаком, который писал стихи между рейсами. Катя плакала за стойкой, делая вид, что протирает чашку. «Вот ради кого я это затевала», — сказала она потом, когда все разошлись. Я кивала, а сама думала: вот он, настоящий Сочи. Не клубы, не бары, не пластиковые улыбки. Мужик в тельняшке, который читает стихи о море в полупустом кафе, пахнущем свежей выпечкой и строительной пылью.

Был ещё один завсегдатай — пенсионер лет семидесяти, с тростью и пронзительным взглядом, которого все звали «дядя Боря». Он приходил каждый вечер, заказывал чёрный кофе и садился у окна. Никогда не выступал, только слушал. Однажды я спросила, почему он не прочтёт свои стихи — ведь он всегда приносил потрёпанный блокнот. Он улыбнулся: «Я не пишу стихи. Я пишу жалобы в ЖЭК. Но читаю их вслух — звучит поэтичнее, чем у ваших молодых». Мы с Катей хохотали до слёз.

У меня было много свободного времени, так как Катюха почти сутками проводила в больнице, ухаживая за мужем, который пришел в сознание и медленно выкарабкивался. Когда она возвращалась домой, то занималась детьми и почти не спала.

Первое судебное слушание прошло без сюрпризов: Смирнов не капризничал и вел себя спокойно. Однако суд дал нам две недели, чтобы подумать и попытаться воссоединиться. Я надеялась, что все решится быстро, но теперь мне предстояло еще некоторое время жить в Адлере.

Суд находился в Адлере, в невзрачном сером здании с облупившейся вывеской. Коридор пах хлоркой и старыми журналами, которые кто-то забыл на подоконнике ещё в прошлом году. Я сидела на скамье и ковыряла ремень сумки, пока адвокат Марина по телефону инструктировала меня: «Не нервничай, не перебивай судью, не вздыхай». Как будто я могла не нервничать, когда в трёх метрах сидел Дима в чистой рубашке — он надел её специально, я видела, как на воротнике остался след от утюга. Судья, женщина лет пятидесяти с очках на цепочке, задала нам по три вопроса. Дима отвечал спокойно, коротко. Я — путано, два раза начала не с того. «Вы проживаете раздельно с какого года?» — «Две тысячи... нет, подождите...» Марина в трубку зашептала: «Двадцать шестнадцатого». Я повторила. Судья кивнула, написала что-то в папке. Всё заняло двенадцать минут. Двенадцать минут на восемь лет.

В день отъезда матери Димы из санатория я переехала в арендованную квартиру. Она была уютной, но безликой, и я не хотела тратить время на обустройство. Серафима, узнав о моем переезде, заявила, что будет жить то со мной, то с папой. Она была маленькой, но упрямой девочкой, и спорить с ней было бесполезно.

Квартира была однокомнатной, на третьем этаже девятиэтажки в Адлере. Бежевые стены, белые шторы, скрипучий диван-кровать, который я каждое утро складывала, а каждое вечером раскладывала. На кухне — газовая плита с одной нерабочей конфоркой и холодильник, который гудел как трактор. Я повесила на дверь магнитик, который Сэм привезла мне из Олимпийского парка — маленький дельфин. Сразу стало чуть легче. Будто кто-то сказал: ладно, ты не совсем чужая здесь.

Первую ночь в новой квартире я провела, уткнувшись в подушку, скучая по своему деревянному креслу в саду и шуму прибоя. Иногда казалось, что я слышу голос Димона — его смех, шаги, хмурое лицо, от которого мое сердце начинало биться быстрее. Его случайные прикосновения разжигали во мне огонь.

— Привет, не спишь? — неожиданно раздался звонок от Смирнова.

Я вздрогнула так, что выронила телефон. Подняла, проверила экран — не ошиблась, он. Половина первого ночи. Зачем он звонит в половине первого ночи? Я секунды три смотрела на экран, пока он гудил, и чувствовала, как сердце колотится где-то под горлом. Не в груди — ниже, в ямке между ключиц, как тогда, в клубе «Мандарин», когда его голос прошёл сквозь шум и дурман.

— Нет, не сплю, — ответила я, стараясь звучать ровно. — А ты что, не спишь?

Молчание. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное, как будто он звонил спросить про погоду, а не в половине первого ночи женщине, с которой три часа назад поссорился.

— Сэм звонила, рассказала, что переехала, — сказал он. — Квартира нормальная?

— Нормальная. Одна конфорка не работает, но я не готовлю.

Ещё молчание. Я ждала, что он скажет что-то ещё — извинится, объяснится, пошутит. Но он молчал, и я молчала, и между нами стояла тишина, которая была красноречивее любых слов. Я слушала, как он дышит, и думала: вот так же он дышал рядом со мной, когда спал. Ровно. Глубоко. Как будто мир вокруг него замедлялся.

— Не забывай закрывать балкон на щеколду, — сказал он. — Первый этаж у вас, в любой момент влезут.

— Третий этаж, — поправила я.

— Третий, — повторил он. — Ну, всё равно. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответила я, и он повесил трубку. Я сидела в темноте, прижимая телефон к уху, ещё секунды три, как будто могла услышать что-то после гудков. «Не забывай закрывать балкон на щеколду». Третий этаж. Он знал, что третий. Он просто хотел позвонить.