Глава 5

Глава 5

Вернувшись в дом, включаю телевизор в поисках интересного фильма. В мыслях Сэм. Что она сейчас делает, о чем говорит, правильно ли я поступила, отпустив ребенка? Руки тянутся к телефону. Останавливаю себя, обещала же не мешать им.

Надо найти себе занятие.

Но заняться чем-то конкретным физически не могу. Ноги несут меня по дому, а голова — по другим маршрутам. Вот кухня, вот мамина занавеска на окне, та самая, с подсолнухами, выцветшая от солнца. Я провожу по ней ладонью и вспоминаю, как в детстве пряталась за ней, когда мама звала мыть посуду. Ткань пахнет стиральным порошком и чем-то ещё, неуловимым, домашним. Запахом, который не купишь ни в одном магазине. Запахом, который бывает только там, где тебя ждут.

Я открываю холодильник — полки забиты мамиными заготовками. Баночка аджики, которую папа любит мазать на хлеб толстым слоем. Варенье из фейхоа, мутноватое, с плавающими семечками. Творог в марле, homemade, как написала бы мама на ценнике, если бы у неё был магазин. Только у неё не магазин, у неё — семья, которую она кормит вот этим вот, марлевым, аджичным, фейхоа-вареньевым уже тридцать лет. И никому в голову не приходит сказать спасибо.

Горло сжимается. Я закрываю холодильник и прислоняюсь к нему лбом. Холод металла ощущается через кожу — неприятно, отрезвляюще. Восемь лет. Восемь лет я не была в этом доме дольше, чем на три дня. Приезжала на Новый год — и сбегала. Мама звонила — я не брала трубку, потому что знала: она спросит про Диму, и я не смогу ответить. Не потому что нечего сказать, а потому что ответ разорвёт меня пополам.

Отстраняюсь от холодильника. Делаю глубокий вдох. Выдох. Пора найти себе занятие. Правда пора.

Наполнив бокал вина из запасов отца, включаю музыкальный канал. Алкоголь с каждым глотком расслабляет мой мозг. Родные стены и старые музыкальные клипы теплой струйкой разливаются по венам, бегу в свою комнату, достаю из глубины платяного шкафа джинсовый комбинезон, надеваю его с белой майкой. Победно улыбаюсь своему отражению в зеркале. Мне удалось сохранить фигуру спустя много лет. На глаза попадается коробка с фотографиями. Чуть не плачу, перебирая их. Беззаботное время, тогда мир казался идеальным, а пределом моих мечтаний была свадьба с Димоном.

Фотографии — это ловушки. Плоские бумажные ловушки, которые притворяются безобидными, а потом выкручивают тебе guts — кишки, по-русски говоря. Вот я, восемнадцатилетняя, на причале, в шортах и сандалиях, обгоревшая до красноты, улыбаюсь так, будто мне пообещали вечное лето. А вот Димон рядом, загорелый, в растянутой майке с надписью «Adidas», которая пахла морской солью и бензином, потому что он копался в моторе яхты до рассвета. Я тогда ворчала, что от него воняет, а он целовал меня в шею, и мне было всё равно, чем он пахнет. Было всё равно. Вот слово, которое я произнесу сегодня впервые за восемь лет без горечи.

На следующем снимке — наша свадьба. Маленькая, в одном из тех сочинских ЗАГСов, где стены бледно-розовые, а потолок — как в поликлинике. Мама плакала от счастья. Его мама, Валентина Ильинична, не плакала, но губы поджала — я видела, она считала, что мы слишком молодые. Может, она была права. Может, в чём-то она всегда была права, а я просто не хотела этого признавать. Димон держал меня за руку, и его ладонь была шершавой от работы, и от этой шероховатости мне хотелось разрыдаться, потому что я понимала — он работает на нас. На меня, на будущее, на дом, на яхту, на всё то, что я потом бросила, как ненужный чемодан на вокзале.

Я перебираю снимки дальше и останавливаюсь на одном — Сэм, новорождённая, в белом конверте, крошечная, сморщенная, похожая на вареник. Димон держит её на руках так, будто она из стекла. Я помню этот момент: он плакал. Молча, без звука, по щекам катилось, а он улыбался мне сквозь слёзы и говорил: «Кристин, она на тебя похожа. Такая же вредная». И я смеялась, и целовала его мокрое лицо, и думала, что вот оно — счастье. Вот оно, тут, в этом конверте, в этих руках, в этом доме. И всё, что нужно, — никуда не уезжать.

Но я уехала.

Фотография выпадает из пальцев и ложится на пол лицом вверх. Я не поднимаю. Боюсь, что если наклонюсь — не разогнусь. Сяду прямо тут, на ковёр, который мама пылесосит каждый вторник, и буду реветь, как дура, в пустом доме, наедине с чужим счастьем, которое я сама себе организовала и сама же из него сбежала.

И снова щемящее чувство в груди. Интересно, есть ли у него кто-то? Пить домашнее вино на голодный желудок было не лучшей моей затеей. Если продолжу пить в одиночестве, рискую отправиться шпионить за бывшим мужем и дочерью. Звоню подруге, перед которой я тоже виновата, я свела на нет наше общение, когда Москва показала мне средний палец. Стыдно было признаваться, что город больших возможностей оказался на деле неприступной крепостью. Чтобы добиться успеха, мало быть молодой и амбициозной…

— Кать, я соскучилась и хочу увидеться.

— Так в чем проблема, приезжай, я, в отличие от тебя, никуда не переезжала, – смеется подруга.

— Я не помешаю? У тебя дети, муж…

— Ага, а еще вечно голодная собака, несносные свекры, куча разбросанных игрушек и обнаглевший кот. Приезжай.

Я допиваю вино и чувствую — отпускает. Не до конца, но достаточно, чтобы вспомнить, как звонить в такси и не путать адрес. Выскакиваю на улицу, вдыхаю сочинский воздух, и меня накрывает, как волной: магнолии, соль, нагретый асфальт, бензин от машин на набережной. Этот запах — мой, из детства, из юности, из той жизни, которую я складывала, как домино, и потом одним движением смахнула со стола. Он въедается в кожу, в волосы, в подкладку куртки, и я знаю, что в Москве, в своей квартире на Фрунзенской, буду ещё неделю его ощущать. А потом он выветрится, как всё, что связано с этим городом. Как всё, что я разучилась держать.

Хватая телефон, набираю Сэм. У меня есть повод — надо предупредить ребёнка, что меня не будет дома. Улыбаюсь своей сообразительности. Хотя если честно, повод — это просто предлог. Мне нужно услышать её голос. Мне нужно убедиться, что она жива, здорова, что ей хорошо, что я не совершаю самую большую ошибку в своей жизни, позволив ей быть с ним. Позволив ей быть там, где я когда-то была. Там, где мне было так хорошо, что я испугалась и убежала.

— Как дела? — нетипично нежно для себя спрашиваю я.

— Хорошо, мам, только не говори, что пора домой, — умоляет девочка, и я готова поклясться, что при этом она смотрит щенячьими глазами на экран телефона.

— Ой, нет, я просто хотела сказать, что тоже иду гулять. Позвони, если надумаешь вернуться раньше.

— Хорошо, м—мам, папа хочет тебе что—то сказать...

О Господи, с какой любовью она произносит слово «папа»! Как это выдержать и не сойти с ума?!

— Кристин, — зовет голос призрак, — Сэм останется у меня с ночевкой?

— Называешь ребенка кошачьим прозвищем? — не удерживаюсь от подкола я.

— Ты же приучила ее к мысли, что Сэм — это звучит круто и современно! — рычит он полушепотом.

— Никого я не приучала!

— Что насчет ночевки? Ей важно твое разрешение.

— У нее нет пижамы, зубной щетки, витамины…

— Кристин, не в тайге же, купим все, что надо.

«Ну же, не будь занудой! — говорит мой внутренний голос. — Разреши, как-никак ты виновата перед ними…»

— Ладно, ночуйте! — как можно позитивнее говорю я.

— Спасибо, — сквозь зубы говорит Дима, явно не ожидавший такого великодушия от меня.

Мне вообще кажется, он в состоянии шока весь сегодняшний день. Я не интересовалась его жизнью последние восемь лет, обрывала любые разговоры родителей о нем, и теперь свалилась как снег на голову, вся такая милая и добрая. С другой стороны, не на пороге его дома появилась с чемоданами. Я выполняю волю дочери.