Глава 7

Ближе к полуночи мы попали в клуб под названием «Мандарин», громкая музыка и десятки людей, двигающиеся в ритм, поглотили нас, словно морская волна. Растворившись в толпе, мы выплясывали так, словно это последняя ночь в нашей жизни.

Фейсконтроль провёл нас мимо, даже не глянув на лица — видимо, Катькин короткий наряд и мои каблуки сказали всё за нас. Внутри было душно, пахло потом, сладким кальяном и чем-то химическим — то ли дым-машиной, то ли дешёвым парфюмом, которым щедро полили воздух. Бармен в жилете без рубашки крутил шейкер, как жонглёр, лед летел в стаканы и обжигал руки брызгами. На стене за ним — экран, где беззвучного Сенфельда крутили вперемешку с абстрактными вспышками света, и от этого зрелища рябило в глазах.

— Что пьём? — прокричала Катя мне в ухо, и я чуть не оглохла.

— Что угодно, лишь бы холодное!

Она протянула мне мартини с оливкой на дне — как в кино, только оливка была мятая и без косточки. Я выпила в три глотка. Живот свело холодом, и сразу стало легче. Или мне показалось.

Диджей в наушниках, толстоватый парень в кепке задом наперёд, выкрутил бас так, что пол завибрировал под ногами. Катя закричала что-то неразборчивое и поволокла меня в центр зала. Тело вспомнило всё само — руки вверх, бёдра в сторону, головой в такт. Я не танцевала так года три, может четыре. В Москве я ходила на йогу, на пилатес, на стретчинг — но не на танцы. Танцы были из другой жизни, из сочинской, из той, где ноги не знали офисных туфель и знали только тёплый песок и бетон причала. И вот я здесь, в «Мандарине», тридцатка лет, мать-одиночка, старший редактор, а тело — тело не повзрослело, оно всё то же, и ему всё мало.

Прошло несколько часов, прежде чем мы вышли на улицу в поисках свежего воздуха и пропущенных звонков. Написав Никите, я стала читать нашу переписку Кате, периодически открывая сохраненные фотографии. Мы умилялись его романтичности. Экран засветился от входящего звонка Дмитрия, от неожиданности я чуть не роняю телефон. Подруга смеется, отпуская шуточки.

Катя вытащила меня на улицу, на маленький балкончик, где курили и болтали какие-то парни в расстёгнутых на три пуговицы рубашках. Ночь была тёплая, влажная, с запахом моря, который пробивался даже сквозь выхлопные газы и дым сигарет. Я облокотилась на перила, и волосы липли к мокрому лбу. Катя рядом листала телефон, комментируя каждую фотографию Ника.

— Боже, он как из каталога. Серьёзно, Крис, ты случайно не на сайте знакомств его нашла?

— Очень смешно.

— Нет, я правду говорю. Он слишком… правильный. Вот смотри — рубашка выглажена, волосы уложены, улыбка как на обложке. А где изъян? У каждого человека есть изъян.

— У тебя тоже?

— У меня — вредный характер и растяжки после второй беременности. Но я не прячу их под корсетами. А твой Ник прячется за идеальностью. Это пугает.

Я хотела возразить, но не нашлась. Потому что Катя, как всегда, была права — не во всём, но в чём-то существенном. Ник был идеальным. И именно это меня в нём… нет, не раздражало. Беспокоило. Как будто он играл роль, в которую сам поверил.

— А Димон? — вдруг спросила Катя, и я вздрогнула, потому что мы не произносили его имени весь вечер. — Нет, не злись. Просто скажи — он тоже был «из каталога»?

— Димон был как… — я замолчала, подбирая слово. — Как удар. Приходил, и сразу было понятно — вот он, вот его руки, вот его запах, вот его голос. Без выглаженных рубашек.

— Без рубашек вообще, — хмыкнула Катя.

Мы обе засмеялись, и смех звучал как извинение — перед собой, перед прошлым, перед теми, кого мы обидели, убегая.

Пихаю подругу в бок в надежде заставить замолчать, отвечая на звонок.

Голос. Его голос. Восемь лет я не слышала этот голос безотрывно — только обрывки, только сквозь чужие пересказы: мама говорила «Дима передавал привет», папа обмолвился «он спрашивал, как Сэм учится». А теперь он звучал прямо в моём ухе, живой, с этой хрипотцой, которая появилась не сразу — раньше он говорил чище, выше, а теперь как будто простуженный. Или усталый. Или и то, и другое.

И от этого голоса внутри меня что-то дрогнуло — не сердце, нет, что-то ниже, где-то в животе, там, где живёт не разум, а зверь, который помнит чужой запах, чужое тепло, чужие руки на бёдрах. Зверь, которого я восемь лет кормила успокоительными и убеждала, что он мёртв.

А он не был мёртв. Он просто спал. И Димин голос разбудил его, как будят собаку свистом — не крикнув, а тихо, точно зная частоту.

— Да, — говорю я, стараясь придать голосу строгость, хотя внутри меня все еще бушует коктейль из эмоций: усталость, радость от встречи с подругой и легкое раздражение из-за звонка бывшего мужа.

— Привет, — слышу я его голос. Он звучит спокойно, но в нем проскальзывает нотка неуверенности. — Ты хотела, чтобы Серафима набрала тебе перед сном. Она заснула в машине, не стал будить.

Я киваю, хотя он не видит этого. В голове проносятся мысли: "Конечно, я хотела, чтобы она позвонила. Но почему он так спокоен? Или это просто маска?"

— Ладно, — отвечаю я, стараясь не выдать своих эмоций.

Подруга не выдерживает и заливается смехом. Ее смех звучит заразительно, и я тоже начинаю смеяться. Мы смеемся, но я не могу понять, что именно нас так развеселило. Возможно, это просто алкоголь, который уже начал действовать.

— Кристина, ты здесь? – сердито спрашивает бывший муж. Его голос звучит напряженно, как будто он пытается скрыть свои чувства.

— Прости, да, — отвечаю я, стараясь говорить спокойно.

— Ты где?

— Я с подругой… в центре, — отвечаю я, надеясь, что он не станет задавать лишних вопросов.

— Савельевой привет, — неожиданно добавляет он.

Мы с подругой удивленно смотрим друг на друга. Она поднимает большой палец вверх и кивает, словно говоря: "Все в порядке".

— И тебе привет от нее, — отвечаю я, чувствуя, как внутри меня начинает нарастать напряжение.

— Роман с вами? – все так же серьезно спрашивает он, не сводя с меня глаз.

— Нет, мы одни, — быстро отвечаю я, стараясь не выдать свою нервозность. — Не волнуйся, я в порядке.

— За тебя я не переживаю, — отвечает он, но в его голосе все еще чувствуется напряжение. — Назови адрес, отвезу Катерину домой и… тебя тоже.

— Мы поймаем такси, — отвечаю я, стараясь звучать уверенно. — Нет необходимости оставлять Сэм одну.

— Здесь моя мама, просто назови адрес, — повторяет он, не отступает.

Я вздыхаю и называю адрес. Мы прощаемся, и я кладу трубку. Подруга смотрит на меня с сочувствием.Тон его голоса мне не нравился. Он звучал холодно, отстраненно, будто я была ему совершенно безразлична. Хотелось послать его куда подальше, накричать, выплеснуть всю накопившуюся злость, но остаток разума, который еще не успел раствориться в алкоголе, твердил не делать этого. Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы.

— Он едет сюда, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как внутри все кипит.