Глава 13

Первая ночь в роли отца обернулась кошмаром. Идиллическая картина со спящей на моей груди дочерью рассыпалась, как только я попытался переложить её в кроватку. Маша проснулась с испуганным плачем, который вскоре перерос в настоящую истерику.

– Ма-ма-а-а! – её крик резал слух и, чего уж греха таить, душу. Я пытался укачать её, носить на руках, напевать что-то бессвязное – всё было бесполезно. Она выгибалась, отталкивалась и надрывно звала мать.

Няня, Анна Петровна, женщина лет пятидесяти с виду опытная, прибыла ближе к полуночи. Но и её магические способности оказались бессильны перед тоской годовалого ребёнка по матери.

– Детка, детка, успокойся, – причитала она, качая Машу на руках. – Сейчас молочка тёплого сделаем.

Но Маша отворачивалась от бутылочки, выплёвывала смесь и снова заходилась в плаче. Её маленькое тело было напряжено, личико залито слезами.

– Может, ванночку попробовать? С ромашкой, – предложила я Анна Петровна. – Успокаивает.

Я, чувствуя себя абсолютно беспомощным, лишь кивнул. Мы наполнили ванночку. Тёплая вода с нежным ароматом ромашки на пару минут увлекла Машу. Она хлопала ладошками по воде, всхлипывая, но уже не так отчаянно. Но стоило мне вынуть её и завернуть в полотенце, как всё началось снова. Теперь мокрый, дрожащий комочек кричал ещё громче.

– Ма-ма! – этот крик стал навязчивым кошмаром. Он звучал в ушах, отдавался в висках.

Анна Петровна снова и снова пыталась её укачать. Я видел, как на лбу у неё проступают капельки пота. Она была профессионалом, но эта задача оказалась ей не по зубам.

Я стоял в дверях детской, сжимая кулаки. Бессилие разъедало изнутри. Я, Максим Одинцов, который мог купить всё что угодно, решить любую проблему деньгами и влиянием, не мог успокоить собственного ребёнка. Не мог дать ей самого простого – чувства безопасности.

Рука непроизвольно потянулась к телефону. Одним нажатием я мог бы вызвать Вику. Услышать её голос. Возможно, он успокоил бы Машу... Но тут же я представил её лицо – искажённое ненавистью, её слова: «Чудовище!» Нет. Я не могу. Не могу позволить себе эту слабость. Не могу признать, что она, та, что украла у меня дочь, сейчас нужна ей больше, чем я.

Но гордость не позволяла. Я развернулся и вышел из комнаты, спустился в кабинет, налил виски. Но даже алкоголь не мог заглушить этот плач, который доносился сверху. Он проникал сквозь стены, сквозь закрытые двери, сквозь все мои барьеры.

Полчаса в кабинете оказались пыткой. Каждый крик Маши отзывался во мне физической болью. Я сидел, сжав бокал, но это не помогало. Глупое, детское упрямство поднималось изнутри: либо эта няня – полная бездарность, либо эта девочка решила проверить мои нервы на прочность. Но я не сдамся. Я никогда не сдаюсь.

Я резко поднялся наверх. В детской Анна Петровна, бледная и измотанная, безуспешно пыталась укачать орущую дочь. – Я сам, – коротко бросил я, забирая Машу из её рук. – Можете идти отдыхать.

Няня, с облегчением и небольшой долей обиды, ретировалась. Мы остались одни. Маша, почувствовав смену «караула», на секунду смолкла, уставившись на меня мокрыми от слёз глазами, а затем залилась с новой силой.

– Ну нет, – сквозь зубы прошипел я. – Так не пойдёт.

Я начал ходить с ней по комнате. Не просто качать, а именно ходить. Большими, размеренными шагами. Потом сел и начал показывать ей разные безделушки со стола – тяжёлые запонки, блестящую ручку. Она на секунду увлекалась, её рыдания переходили в тихие всхлипы, но потом снова вспоминала о своём горе. Я снова вставал и ходил. Это напоминало какой-то изнурительный, бессмысленный ритуал. Моя спина ныла, веки слипались, но я продолжал. Это была битва воли. И я был настроен её выиграть.

К шести утра я почувствовал, что она совсем ослабла. Плач стал тише, больше похож на жалобное хныканье. В голову пришла идея. – Анна Петровна! – позвал я, не выходя из комнаты. – Сварите манной каши. Жидкой.

Пока няня хлопотала на кухне, я продолжал ходить, бормоча что-то бессвязное – о бизнесе, о погоде, о чём угодно, лишь бы звук моего голоса её успокаивал.

Кашу принесли. Маша сначала отворачивалась, сжимала губы. Я проявил несвойственное мне терпение. Не давил. Просто подносил ложку снова и снова, капал ей на губы. И вот, с горем пополам, уставшая и голодная, она сделала первый глоток. Потом второй. Она съела почти половину порции. Не торопясь, с капризами и паузами, но съела.

После еды она стала сонной. Её глазки начали закрываться. Я сел в кресло, не прекращая ритмично покачивать её. Её дыхание стало ровным и глубоким. Она уснула. Не тем тревожным сном между приступами плача, а по-настоящему, крепко, разомлев от еды и усталости.

Я боялся пошевелиться. Минут десять просто сидел, слушая её ровное сопение. Потом, двигаясь, как во сне, осторожно поднялся и отнёс её на свою кровать. Положить в её кроватку я не решился – боялся, что она проснётся и всё начнётся сначала. Я прилёг рядом, не раздеваясь, и просто смотрел на неё.

Она спала, прижав кулачок к щеке. Ресницы, ещё влажные от слёз, лежали на её бледной коже. Впервые за эту бесконечную ночь её личико было спокойным.

Я чувствовал себя так, будто меня переехал каток. Вся нервная энергия, всё адреналиновое бешенство ушли, оставив после себя только густую, свинцовую усталость.

Я закрыл глаза, прислушиваясь к её дыханию. Оно было таким тихим. И впервые за долгие годы я почувствовал себя не хозяином положения, а всего лишь человеком. Причём очень уставшим человеком.