— 40 —

Поминки проходят в тумане.

Вилки звенят о тарелки. Кто-то тихо произносит «царствие небесное». Кто-то наливает понемногу, чтобы помянуть.

Я сижу у стены и смотрю в одну точку. На белую складку скатерти, которая упрямо не разглаживается. Вот и закончилось. Всё.

Слова людей проходят мимо, будто через вату. В груди пустота.

Слева от меня Светка. Мы сидим рядом, она периодически гладит мой локоть в ободряющем жесте.

Напротив — мамины подруги с работы. Они начинают вспоминать: «А помните, как она…» или «Какая была тактичная».

Соседка тётя Рая вытирает уголки глаз салфеткой. Я упорно смотрю на складку скатерти, чтобы не утонуть в своих воспоминаниях и боли.

В зале вдруг намечается лёгкое оживление. Дверь открывается, холод с коридора обдувает плечи, и я автоматически поднимаю взгляд.

На пороге — Тимур. Рядом его родители. Отец в строгом тёмном костюме, мама в черном платке. Мы встречаемся глазами и бывший первым отводит взгляд.

Мама Тимура быстро подходит ко мне. Она движется уверенно, через весь зал, раскинув объятия, как делают обычно женщины ее поколения, с искренним теплом в глазах.

— Алиса, доченька, — она обнимает меня крепко. — Держись. Очень жалко… Очень. Хорошая она была… Светлая. Мы все помним.

Киваю, глотаю воздух. Слова не выходят. Только кивок. И ещё один.

Отец Тимура стоит чуть в стороне, сжимает спинку стула, тихо, по-мужски коротко говорит:

— Сватью жалко. Не чужая была. Царствие ей…

Киваю снова. Хочется исчезнуть.

По залу прокатывается тихий шёпот. Кто-то узнаёт их, кто-то переговаривается: «Это же Колесниковы», «Надо же, пришли».

Где-то гремит посуда, кто-то начинает наполнять стаканы. Мне же становится тесно.

Слишком много людей, звуков, чужих «соболезную». Я встаю, почти не чувствуя ног, и выскальзываю в коридор, а оттуда — на улицу.

Там холодно и тихо. На асфальте лужи, небо висит низко. Я делаю шаг на крыльцо, вдыхаю воздух так, что режет горло. Обхватываю себя руками. Стремлюсь стать камнем. Пожалуйста, хоть на минуту — камнем.

— Я не стал приезжать на кладбище, — слышу за спиной его голос. — Подумал, тебе будет неприятно меня видеть.

Я зажмуриваюсь. Конечно. Он всегда умел выбрать правильный момент. Когда вообще не до него, когда воздух и так рвёт лёгкие.

— Сюда тоже не стоило приезжать, — произношу сухо, не оборачиваясь. — Но, видно, не удержался.

— Мне… не всё равно, — отвечает он тихо. — Поэтому решил…

— Плохо решил. Уходи, — чеканю зло. — Навсегда. Понимаешь? Уходи и больше не возвращайся. Хватит меня душить. Хватит.

Слова рвутся из самой души. Пальцы начинают дрожать. От злости, от усталости, от того, что у меня больше нет «к кому прийти».

Резко разворачиваюсь. Тимур стоит на ступеньке выше, высокий, закрытый, упрямый. Такой знакомый, что хочется ударить — за то, что так знаком, так небезразличен!

— Везде и всюду ты, — говорю уже громче. — ТЫ. Ты лезешь, контролируешь, решаешь за меня, покупаешь мои «да» и «нет» своими щедрыми жестами, своими благими намерениями. Во всём — ты. Я ненавижу тебя за это, слышишь? Ненавижу! — голос срывается на крик, я даже не пытаюсь его удержать. — Ненавижу, что ты есть в моей жизни, как шрам, как вечное напоминание о боли и счастье. За то, что всё равно приходишь, когда мы уже чужие. У каждого своя жизнь. Ненавижу, что ты переживёшь и это. Что всё у тебя хорошо! А есди нет, то ты купишь себе это хорошо, найдёшь, чем оплатить чужую боль. Ненавижу, что ты выжил там, где я потеряла ВСЁ!

Последнее слово срывает мне горло. Холодный воздух режет легкие. Я слышу, как кто-то приоткрывает дверь изнутри, осторожные шаги, и снова тихо её прикрывает.

Тимур молчит. Не оправдывается, не спорит. Просто смотрит на меня. И в этом его молчании что-то невыносимое. Он, кажется, действительно слышит меня. Но от этого легче не становится.

— Уходи отсюда, — прошу уже почти шёпотом, жалобно. — Пожалуйста. Просто уйди. Дай мне право прожить это без тебя.

Он делает полшага, и я вжимаюсь в перила.

— Тише, — говорит он глухо. — Хватит. Я уйду. Только не плачь.

Он сглатывает, будто говорит с трудом.

— Отпусти, — прошу машинально, хотя он меня ещё не касается.

Но Тимур всё равно делает то, что умеет всегда: нарушает мои личные границы и плюет на мои просьбы.

Подходит, осторожно, но решительно берёт за плечи. Прижимает к себе, как прижимают испуганного ребёнка. Крепко, но бережно.

— Тише, — шепче еле слышно. — Тише, Лисёнок. Дыши. Я уйду. Сейчас. Только успокойся… пожалуйста.

И это «пожалуйста» ломает что-то в груди. Воздуха не хватает, и я качаю головой, упираюсь ладонями ему в грудь.

— Не трогай меня! — кричу сорванным голосом. — Не смей!

Он на секунду замирает, потом пытается обнять сильнее, как будто силой можно заменить все слова, которые когда-то не были сказаны. Резко, будто я кукла, поднимает на руки и я инстинктивно вырываюсь, локтем задеваю его плечо. Хрупкий звон — это мой браслет-цепочка ударился о перила.

Меня душит его присутствие, я утопаю, задыхаюсь, практически умираю в его руках, в этих объятиях, что сейчас кажутся невыносимыми, будто мы не чужие, будто ему не все равно… Они рвут мне душу.

— Оставь её, Тимур! — раздаётся позади разгневанный, знакомый голос.

На крыльце Света. Пальто распахнуто, волосы развевает ветер, глаза горят, как тревожные огни. Она врывается, как шаровая молния, и встаёт между нами.

— Опусти. Немедленно, — она смотрит на него так, будто у неё за спиной отряд спецназа. — И лучше уйди. Сейчас не то место и не то время, когда можно выяснять отношения.

Тимур выдыхает, как после удара, опускает меня на ступеньку. Отступает на шаг. Второй.

Поднимает руки вверх. Ладони открытые, как у человека, который сдаётся без условий.

Я проваливаюсь в Светкины руки. Она ловит меня. Запах её духов, грубая шерсть свитера, её тихое «я тут, слышишь? я рядом» — и всё. Меня прорывает.

Рыдаю не красиво, не кинематографично, а как плачут живые люди. Со всхлипами, с хрипом, судорожно хватая ртом воздух.

Подруга обнимает крепче, гладит ладонью по затылку, шепчет что-то успокаивающее. Дрожь бьёт мелкой рябью по всему телу, и я утыкаюсь ей в плечо так, что болит переносица. Мир сжимается до её рук, до её голоса.

Тимур стоит в трёх шагах. Не уходит. Ледяной воздух между нами звенит тонко, как терпение на исходе.