— 41 —

Тимур

Алиса захлёбывается слезами у Светки на плече, и меня распирает от бушующих внутри эмоций.

Хочется защитить её от холода, чужих взглядов и гнетущего чувства утраты. Останавливаю себя. Снова думаю о себе, а не о ней. Она ясно дала понять, что хочет, чтобы я ушел. Как бы мне ни хотелось обратного, лучше отступить. Дать ей свободу и пространство.

Спускаюсь по лестнице вниз. Отхожу немного в сторону, к урне у крыльца, за перила. Упераюсь плечом в холодный камень и прикрываю глаза. Пальцы немеют. Сжимаю их в кулак. А в ушах до сих пор рыдания Лисы.

Как я мог пройти мимо её горя? Проигнорировать?

Я же знал, что мать для неё самый важный человек. Понятно, что Алиса сильная и со всем справилась бы сама и все бы организовала. Да только сильным тоже нужен кто-то рядом. Поддержка. Особенно в такие моменты.

Слышу цокот каблуков и открываю глаза. Чеканя шаг подходит Светка. Куртка нараспашку, шарф сдвинут, глаза злые и усталые.

Останавливается рядом со мной, как будто мы стояли так всегда. Роется в сумке резкими, нервными движениями. Наконец достаёт пачку и зажигалку. Пальцы чиркают по барабану, пару раз вхолостую, она ругается сквозь зубы, и с третьей попытки огонь загорается. Дрожит на ветру. Она делает первую затяжку и тут же закашливается так, будто курит впервые.

— М-да, — сипло выдает она с кривой усмешкой. — Жалко вас, идиотов. И тебя, и её. Тебе знать, наверное, не положено, но скажу. Потому что, если не скажу, ты опять что-нибудь «умное» придумаешь.

Молчу. Дышу носом, наблюдаю за ней терпеливо.

— Алиска, не на тебя злится, Колесников, — произносит тихо, но строго. — Она злится на себя. За то, что тогда тебя выбрала. За то, что поверила. За то, что ты предал. За то, что ушла и подала на развод сразу. За то, что всё ещё живёт с тобой в голове и сердце. Это такая штука: женщинам легче ненавидеть мужчину, чем признаться себе, что ошиблись сами. Гордыня. Страшная штука. Далеко на ней уйти можем, а потом сами же волосы на своей голове рвем.

Она делает ещё одну затяжку, втягивает дым, морщится.

— Ты для неё не пустое место, — продолжает Светлана. — Поэтому её и колбасит рядом с тобой. Если бы ты был никто, она бы просто прошла мимо. Сухо кивнула и ушла. Но она тебя… — она ищет слово, щурится, — она тебя всё ещё не отпустила. И именно поэтому не может себе позволить быть с тобой. Потому что уважать себя перестанет. Ты у неё связан не с «любовью», а с потерей, с предательством — и это уже навсегда. Да, я знаю, у тебя там были благие намерения и прочая инженерия совести. Но для неё формула проста: «Он выбрал не меня». Всё. Точка.

Смотрю куда-то через её плечо. На трещины на мокром асфальте.

— И ещё, — Света вновь пытается затянуться, новый кашель, глаза слезятся то ли от дыма, то ли от эмоций. — Ты её всё время «любя» держал на поводке. Деньгами помогал, к маме заглядывал, даже с операцией помог. Был её негласным, бесплатным, круглосуточным ангелом-хранителем. Опекал издалека, не давал самой ничего сделать. Не дал ей шишек набить. Она ведь даже не знает, как это не под твоей защитой, как это самой. Ты из лучших побуждений сам себе оказал медвежью услугу. Вот и ненавидит. Потому что не дал ты ей свободы — ни тогда, ни сейчас. И не отпустил. И не удержал. Этот твой коронный полуметр: «я всё решу» и «я исчезну, чтобы тебе было легче». Ни то, ни другое. В итоге вы живете в этом липком, удушающем климате, где мазохизм и садизм в одном флаконе. Вы — два танцора, которые не могут ни закончить танец, ни сменить партнёра. Не отпускаете друг друга, только нервы мотаете и жизни не даете — ни себе, ни тем, кто мог бы быть с вами. Вы оба ждёте, что другой волшебным образом исчезнет, чтобы, наконец, вдохнуть. И это самое мерзкое.

Света сжимает пачку в ладони, цветной картон издает жалобный скрип.

— Что с этим делать, спрашивать не будешь. Но я всё равно скажу. Вряд ли еще когда-то решусь на подобный диалог с тобой. Уйди. По-настоящему. Не как ты умеешь — из-за угла подглядывать и помогать. А так, чтобы она реально поняла, что тебя больше нет рядом. Пусть проживёт свою жизнь. Даже если она будет не с тобой. Даже если будет плохо. Иначе ты ей всю жизнь будешь напоминать о том дне. И о том решение, — она бросает на меня быстрый взгляд, — что бегает и тебя «папкой» называет.

Перевожу взгляд на неё. Сам знаю, что на всю жизнь это, что не исправить, что казалось всё просто, а вышло вот так. Но на этом не остонавливается жизнь. Люди из детдома детей берут, родственники погибают, они их детей забирают. Мы могли бы попробовать перешагнуть это, если бы Алиса хотя бы на секунду посмотрела на всё иначе. Не так категорично. Но она не хочет. А я раз приняв неверное решение, не могу убежать, психануть и сказать, что мне это не надо.

— Ты любишь её? — Света спрашивает внезапно, потом сама отмахивается: — Не отвечай. Любишь. По-своему, криво. Но я точно это знаю. Чувствуется это. Порой сотни раз скажут, и не поверишь. А тебе, блин, верю и без твоих слов. Я вот где-то слышала и согласна полностью: если любишь — отпусти. Потому что иногда рядом с любимым так больно, что не дышится.

Света кидает окурок в урну, тот бьется о бок и отлетает к ее ноге. Она прижимает его носком ботинка. Поднимает воротник повыше, словно вдруг вспомнила, что на улице зима. Вздыхает так, что пар белой дугой вылетает изо рта.

— Всё. Я выговорилась. Больше мне с тобой разговаривать не о чем, да и нельзя, — криво усмехается, — я же подруга, мне положено тебя ненавидеть. Но… жалко вас обоих, правда. Я пошла к ней. А ты… сделай уже, наконец, не удобный, а правильный шаг. Вот прям сегодня.

Разворачивается и быстро уходит в зал, не оглядываясь.

Я остаюсь один. Смотрю в одну точку. На те самые трещины на асфальте.

«Если любишь — отпусти», — проще сказать, чем сделать.