— 42 —

Алиса

Выходя из уборной, ловлю в зеркале своё отражение. Бледное лицо, покрасневшие глаза, с чуть припухшими веками.

Вода немного остудила, привела мысли в порядок. Теперь моя вспышка, кажется слишком эмоциональной, слишком неуместной и неправильной.

Ну приехал он и что? Мир не перевернулся. Нравится ему по поминкам ездить — его дело. Плевать.

Я возвращаюсь в зал и подхожу к своему месту, когда меня мягко перехватывают тёплые руки.

— Алисонька, присядь со мной, — мама Тимура кивает на свободный стул у стены. — Как ты, девочка?

Тон у нее тихий, но полный заботы. Мне неудобно ей отказывать. Они всегда относились ко мне как к родной, с теплотой. Даже когда мы с Тимуром разводились, она звонила мне, поддерживала и старалась помирить нас.

Без энтузиазма, но сажусь. Пахнет от нее чем-то светлым и пудровым, как от учительницы младших классов.

— Держусь, — пожимаю плечами и краем зрения замечаю как в зал возвращается Света. Натянуто мне улыбается и спешит в уборную. — Просто нужно время.

Бывшая свекровь кивает, тяжело вздыхает, в пальцах крутит вилку.

— Я… знаешь, я часто с мамой твоей созванивалась. Мы с ней много болтали. Надеялись, что однажды вновь соберемся за одним столом, что дети наши наконец будут счастливы и смогут начать всё с начала. Вы ведь так любили друг друга. А тут вон как… Не дождалась она, — мать Тимура на секунду поджимает губы. — Я очень сожалею, что вы расстались.

— Я тоже. Но есть вещи, которые сложно простить и еще сложнее принять, — говорю спокойно. — Только любви… бывает недостаточно для брака. Хоть как её измеряй.

Она тут же поднимает на меня несогласный взгляд.

— А я как раз верю, что любви достаточно, — произносит упрямо. — Но не той, которая про страсть и удобство, а той, которая держит в трудную минуту. Которой не надо доказывать свою правоту. Она такая… настоящая, что ли. На каждый день. Жизнь прожить это не только веселье и праздник. И пуд соли вместе съесть надо, иначе что это за семья. Это просто два сожителя. Покажи мне семью, где не было слез и ошибок.

— Ну всё же не у всех эти ошибки в виде сына от бывшей, — горько усмехаюсь.

Хотя чего стоило ожидать от мамы бывшего?

— Да я не оправдываю Тимура, — вздыхает она. — Но… понимаю, почему он делал так, а не иначе.

— М-м-м, — тяну многозначительно. — Тогда что уж теперь это обсуждать? Каждый из нас поступил так, как считал правильно в тот момент. Почему-то все в этой ситуации понимают и жалеют его. А я такая-сякая взбрыкнула на ровном месте. Нет же. Я любила Тимура, была с ним честна, во всем поддерживала и советовалась, а он делал иначе. По сути жил параллельной жизнью. Привел в нашу семью свою бывшую и сына, которые бы до конца моих дней были бы дополнительными членами нашей семьи. А я так не хотела. Имею на это право. Имею право на свою семью. На честные отношения. На своего сына или дочь.

— Алисонька, да я же не хочу тебя в чем-то обвинить. Я и сама мечтала о ваших детках. Но… Я же даже Тимуру предалагала забрать Богдана к себе, — она устало улыбается. — Так ему и говорила: «Оставь малого нам, ты молодой, тебе свою жизнь строить надо». А он… — качает головой, — выбрал жить как отшельник. Работа — дом — ребёнок. И никаких «давай помогу». Всё сам. Глупый мой.

— А почему… — слова сами вырываются, и я сразу слышу, как резко они звучат. — Почему бы ему в таком случае не сойтись с Настей? Полная семья, отец, мать. Ребёнку же лучше.

Брови бывшей свекрови подпрыгивают вверх, и она смотрит на меня так, будто я глупость сморозила.

— Ты не знаешь, что ли? — спрашивает удивленно. — Насте совсем нехорошо, Алиса. Не сегодня началось и не завтра кончится. Там не только депрессия была. Хуже. Биполярное расстройство, компульсии, тревога, память… целый воз. Мы много лет видели, как её уносит. И она от врачей бегала, скрывала ото всех свои проблемы. И родители её молчали… Вот и пришло всё к такому исходу. Она же и не пришла бы к Тимуру, как они и договоривались, если бы с головой совсем плохо не стало.

Я молчу.

— Тимка тогда сразу забрал Богдана, — продолжает она, в полголоса. — Как только произошла та история… он тебе не говорил, конечно. Я и сама лишнего не стану говорить. Только поверь мне ребенка бы она сгубила и забывала о нем и не кормить могла. Настя не виновата, она больна, но малыша ей оставлять было нельзя. Поэтому Тимур в суд сразу и пошёл. Богдана на себя оформил. Её признали недееспособной. Сын мой оформил опеку. Это так и называется — опека над совершеннолетним, когда человек уже не может о себе заботиться и решения за него принимает опекун. Всё через суд, законно. Он год по кабинетам обивался. И теперь всё на нём: больница, лекарства, подписи, справки, уход. И Богдан, конечно. Вот так подписал документы и сразу два ребенка ему на голову свалилось…

Слушаю ее в неверии. В голове вата. Я не знала. Даже понятия не имела.

— Настя сейчас в стационаре, — продолжает она. — И вряд ли когда-нибудь выйдет… Не потому, что врачи плохие, а потому что болезнь такая. У её семьи, прости Господи, традиция всё под ковёр загонять — ни обследований толком, ни разговоров не было. Молчали, как партизаны. Я бы знала, костьми бы легла, но до свадьбы бы у их не дошло. А ведь наследственность у деток… — она осекается, чуть склоняет голову. — Мы теперь с Тимуром всё делаем, чтобы у Богдана было наблюдение. Мало ли когда и что вылезет. Настя вон тоже столько лет нормальной казалась. Тима сына к психологу возит, к неврологу, сад подобрал щадящий. На все мои давай его к нам, отмахивается. Упрямый, как отец.

Цензурных слов в моей голове в этот момент нет. Теперь становится понятно, почему мальчик так отреагировал на мои слова про маму. Его растерянный взгляд, как будто я наступила на больную мозоль…

— И вот скажи, — смотрит мать Тимура на меня пристально. — Бог «не всем подряд» даёт детей — может, не просто так. Бывает, что это милость. Ты меня пойми правильно… Насте не надо было это ЭКО и беременеть, с её болячками. И не потому, что она плохая — нет. Потому что ей самой тяжело жить, а беременность — это же испытание для тела и головы. Еще и таким способом! Но… судьба, слово, обещание. Тимка своё слово держит, он у меня такой. И в эту яму, честно признаюсь, он шагнул с открытыми глазами. И теперь тащит. Да только… Вас вот с ним развело, и ей не помогло. Оба несчастные. Развелись, разбежались, а толку-то?

— Тимур сына воспитывает. Я любимым делом занимаюсь. Вы же сами сказали, что жизнь это не только веселье. Но всё наладится. И у него и у меня. Я многое, конечно, не знала. И думаю, что еще очень многого не знаю. Но… сути это не меняет.

— Да что уж, — она качает головой. — После драки кулаками уже не машут. И у вас уже не склеишь. Горделивая ты, Алиса. Я только… — она смотрит прямо в мои глаза, — я тебя люблю, девочка. Чужих детей у меня нет. Ты была нашей. И, если когда-нибудь тебе понадобится просто зайти и помолчать — заходи. Без разговоров. Я всегда чай поставлю. Я, может, и старомодная, но я за то, чтобы люди друг другу помогали и держались вместе. Потому и сына поняла в его поступке.

Ком в горле подступает неожиданно. Я киваю, сил нет говорить.

Мама Тимура улыбается своей мягкой улыбкой, гладит меня по руке.

— Иди, Алисонька. Я же вижу, что тебе в тягость наш разговор. Проветрись. Ты вся как натянутая струна сейчас. Подыши свежим воздухом.

Я поднимаюсь и выхожу из зала, будто на палубу после душной каюты. На крыльце прохладно. Слова её кружатся в голове.

Мир как будто сдвигается на пару сантиметров — не обрушивается, нет, — просто отклоняется от привычной оси. И… я вдруг успокаиваюсь. Четко понимаю чего хочу. И впервые за несколько лет глубоко и облегченно выдыхаю.