— 45 —

Тимур

Поднимаюсь по лестнице медленно, на автомате считаю ступени. Внизу коротко хлопает входная дверь. Ушла.

Я возвожу стены. Эмоции и анализ остаются за пределами баррикад. Никаких изматывающих догадок о её взглядах или моих словах. Я выбираю холодный расчет. Перехожу в режим, где я действую лишь как механизм: бесшумно, сдержанно и максимально эффективно.

Поворачиваю ручку спальни и торможу на пороге. Будто кто-то кулаком в солнечное сплетение дал.

Всё вроде просто и понятно… Яркое небо, высокое поле ромашек, свет так прописан, что кажется шагни, и окажешься там.

Алиса не просто рисует. Она вырывает твою душу и пригвождает её к холсту, заставляя смотреть, не отводя глаз.

Снова хлопок двери. Быстрый топот по коридору. Влетает Богдан, щёки горят, а глаза светятся восторгом.

— Па-ап! — тормозит, как вкопанный. — Это что?! — и не дожидаясь ответа, он подлетает к стене, касается ладошкой нарисованного неба и захлёбывается от счастья: — Это мы! Это мы!

По полю иду я с сыном на руках. Мы оба радостно, беззаботно смеёмся, будто жизнь никогда не знала тревог.

Я кладу ладонь на его макушку, наблюдая, как он ведёт пальцем по контуру моей нарисованной руки, улыбаясь так, будто ему только что подарили целый мир.

— Алиса нарисовала, — голос падает на полтона, становясь глубже. — Помнишь фотографию в твоей комнате?

— Да! — он почти подпрыгивает на цыпочках. — Там мы маленькие были. А тут — большие! Пап, а можно это оставить? Навсегда? Не стирать? Никогда?

Глотаю сухой воздух. «Навсегда» — детское слово. Взрослые уже знают, что навсегда ничего не бывает.

— Можно, — киваю ему.

В дверях, запыхавшись, появляется Людмила. Она останавливается, словно боится нарушить хрупкое волшебство момента.

— Какая красота… — выдыхает она. — Я пока ужин поставлю. Богдан, переодеваться и мыть руки! — тон строгий, но глаза улыбаются.

Сын ещё раз гладит ромашку и мчит в ванную.

Снимаю пиджак, открываю шкаф. Ненадолго закрываю глаза, а после оглядываюсь на стену. Несомненно у нее талант. Выбивать меня из колеи…

Не успеваю дойти до ванной, как внизу трещит звонок. Настойчиво, как пожарная сирена. Богдан высовывается в коридор из-за угла.

— Я! — орёт и тут же спотыкается о собственные тапки. — Тётя Люда, я сам открою!

— Стой! — кричу ему, но поздно. Он несется вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Я за ним.

В прихожую вваливается Гордей. Хмурый, злой, как собака, которая сорвалась с цепи.

— Есть что выпить? — без «привет», без «как ты». Бросает на меня тяжёлый, мутный взгляд.

— В кабинете, — отвечаю со вздохом. — Разуйся хоть.

— Отвали с этикетом, — бурчит, но обувь пинает к стене. — У меня, Колесо, жена ушла. А ты с этими ботинками… — машет зло рукой.

Запираем за собой дверь кабинета. Я открываю бар. Он хватает первый попавшийся стакан, наливает сам щедро, с переливом. Пьёт, не морщась.

— Что случилось? — спрашиваю без интонаций.

Он вытаскивает из кармана сложенную вчетверо записку, протягивает её мне.

Я читаю её дважды. Смотрю на перекошенное от гнева лицо друга.

— Аа-а, — тяну подбирая слова.

— Не спрашивай только, с чего я вдруг кобелем стал, — криво улыбается Гордей. — Сам не в курсе. Пришёл домой, вещей ее нет, а вот эта херня лежит на нашей кровати.

— Может гормоны? — возвращаю ему записку.

— Да кто бы знал? А у тебя что? — на меня кивает. — Морда кислая. Опять с Алисой отношения выясняете? Всё? — и сам себе отвечает с горечью: — Ну и дурак. Взял бы в охапку и никуда не отпускал. Я вот, если Варю найду, а я её найду, именно так и сделаю. Плевать на гордость. Нас с тобой, Тим, жизнь не за характер любит, а за упёртость.

— Она не вещь, — говорю спокойно. — В охапку — не способ.

— Способ, когда иного нет, — обрывает Гордей категорично. — И не надо мне про уважение рассказывать. Я уважал и что? Вот записка. И знаешь, что я значит? Не отвали от меня, а землю жри, но меня, твою мать, обратно верни. Ты виноват в чем-то. Сам догадайся в чем и приползи ко мне. Чтобы она почувствовала, что нужна тебе и что ты ее любишь. Они так устроены.

Наливает ещё. Упирается ладонями в стол.

— У них же просто профессионально получается нам мозги компостировать. Козы упрямые.

— Не обобщай, — отрезаю холодно.

— Ладно, — машет Гордей. — Твоя — не коза. Твоя — лисица. Выскользнула и хрен догонишь. Но слушай, Тим, — прищуривается он, — как бы там ни было, если любишь, делай. Не сиди. Я вот попал. Но выгребу.

Я молчу, смотрю на него не скрывая скептицизма.

Наивный. Я тоже так думал легкомысленно в свое время, а потом всё потерял. Вот и сейчас чувствую, что друг остался надолго один…