— 44 —

Время летит быстро. И вот я уже закрываю последний слой. Втягиваю воздух и понимаю: всё.

Здесь, на этой стене, я сделала всё, что могла. Фотографирую, проверяю детали. Пишу Тимуру: «Готово. Хочу отдать ключи».

Ответ прилетает почти сразу: «Я недалеко. Сейчас подъеду».

Сумка собрана. Рабочее место убрано. Я даже пол за собой вымыла. Переоделась в простые чёрные брюки и белую рубашку. Волосы убраны, лицо без макияжа

Спускаюсь вниз. Сажусь на диван, держу спину прямо. Внутри меня всё слегка дрожит от волнения. Периодически бросаю взгляд на дверь.

Жду.

Тимур появляется бесшумно, словно тень или лёгкий сквозняк. Сначала раздаются шаги, затем появляется едва уловимый аромат его парфюма, и лишь после этого звучит голос:

— Привет.

Вглядываюсь в его лицо. Хочу запомнить каждую деталь. Ореховые глаза, легкая щетина на щеках, морщинка между бровями. Как внушительно он смотрится в дверном проеме.

— Привет, — отвечаю просто. — Работа готова.

Я протягиваю ключи, папку с договором и актом приема-передачи. Он не спешит ее брать. Смотрит на мои пальцы, будто что-то обдумывает.

Потом всё-таки берёт, кладёт на столик, рядом оставляет ключи от машины, телефон. Как будто специально освобождает руки.

— Спасибо, — произносит спокойно. — Уверен, что получилось красиво.

— Тебе понравится, — у меня сипнет голос. — На этом всё.

Он кивает. И повисает неловкое молчание. Такое давящее и неуютное. Мы оба понимаем: это конец. Не как два года назад, а совсем. Нет больше связывающих ниточек, мы будто переболели, немного очухались от произошедшего.

Тимур делает шаг вперед и садится рядом со мной. Он широко расставляет ноги, упирается локтями в колени, складывает ладони домиком и прижимается к ним лбом. Вдыхает тяжело, словно ему трудно дышать из-за груза в груди.

— Я всё время думал, что слова ничего не решают, — начинает тихо. — Что правильные поступки важнее слов. Но потом понял: молчание — это тоже ложь, хоть и не озвученная. Я слишком много молчал там, где нужно было говорить, и слишком много говорил там, где следовало молчать.

Он убирает руки от лица и поворачивается ко мне. Смотрит прямо в глаза. Не отвожу своего взгляда.

— Я был трусом, Алиса, — горько усмехается. — Не по жизни, а рядом с любимой женщиной. Оказался тряпкой и слабаком. В этом неприятно признаваться самому себе, но… Я прикрылся такими высокопарными словами, как долг, честь, а сам попросту за твоей спиной совершил огромную ошибку. В уголовном кодексе есть такое понятие, как халатность. Вот именно ее я и допустил. А потом просто побоялся тебе правду рассказать, ведь знал, что ты это не поймешь, да ни одна бы нормальная женщина не поняла и не приняла бы. Всего-то нужно было честно поговорить с тобой, посоветоваться. Но я этого не сделал. И подло засталять тебя тащить вместе со мной этот груз. Навязывать тебе такую семью, когда ты можешь обрести свою собственную. Я это всё прекрасно понимаю, но вот здесь, в груди всё протестует, не отпускает и тоскует без тебя. Просто хочу, чтобы ты это знала. Что чтобы не случилось, где бы ты не была, я всегда приду на помощь, я всегда буду рядом и это не из-за чувства вины или долга, как пред Настей, а это потому, что ты для меня всё.

— А я… — слова застревают в горле. Приходится проглотить воздух. — Я гордилась своей силой духа и делала вид, что мне не нужна твоя поддержка. Верила, что справлюсь с любыми трудностями сама. Но без тебя оказалось не так просто. Только теперь, без тебя, я осознала, как много ты для меня делал. Я никогда ни в чём не нуждалась, всё было только на тебе. Действительно была как за каменной стеной. И, конечно, без этой стены стало плохо.

Мы сидим близко, и напряжение между нами постепенно отступает. Даже дышать становится легче, когда говоришь, не таясь, правду. Не боишься ее.

— Я люблю тебя, Лисёнок, — произносит Тимур так искренне, так мягко, что в груди всё сжимается в комок от щемящего чувства. — По-прежнему. Нет, не как раньше, потому что раньше уже не существует. И не несмотря ни на что, а вместе со всем. С твоим правом ненавидеть меня. С твоим правом не прощать. Со всем, что ты обо мне думаешь — часто справедливо.

Я закрываю глаза на секунду, чтобы сдержать подступающие слезы.

— И я тебя люблю, — произношу еле слышно, горький ком мешает говорить, царапает горло, но эти слова идут из самой души. Я хочу, чтобы он это знал. — Но это любовь, как шрам. Она не напоминает о себе каждую секунду, но стоит задеть… Болит всё по новой. Я не знаю, как с этим жить, Тим. Я правда не знаю.

— И я… Больше всего, я хочу всё вернуть, — он слабо улыбается. — Хочу просыпаться рядом с тобой и, пока ты ещё дремлешь, готовить завтрак. Как прежде. Хочу, чтобы ты ругалась на меня вновь, что я оставляю кружки у ноутбука. Хочу смотреть, как ты рисуешь, и слушать, как ты ворчишь на плохие кисти. А еще увидеть, хотя бы раз, как ты забавно морщишь нос, когда наигранно злишься на меня. Я так много чего хочу из этого нашего прошлого, что не счесть. Но…

И это «но» повисает в воздухе, как меч, занесенный над головой.

— Но нельзя, — заканчиваю за него. — Потому что слишком много тупиков. Потому что есть Богдан, которого ты не оставишь. И это правильно. Потому что внутри меня целое кладбище несбывшихся надежд. И этого уже не исправить. Потому что наши раны настолько глубоки, что даже объятия теперь причиняют боль.

Тимур едва заметно и задумчиво кивает. Я же только сейчас замечаю, как на его шее бешено пульсирует жилка.

— Да. Но я готов ждать, — произносит он со вздохом. — Сколько угодно. Я смогу, Алиса, любить тебя издалека. Я уже это делаю не первый год. Но, и это важно, я тебя отпускаю. Не как раньше, не буду мелькать или на расстоянии вытянутой руки. А по-настоящему. Чтобы ты могла строить свою жизнь. Без оглядки на меня.

— Отпустить — не значит перестать любить. Я знаю.

— Я обещаю не вмешиваться, не подменять твои желания своими, — Тимур скользит своим теплым взглядом по моему лицу. — Если позовешь — приду. Если нет — не побеспокою, как бы ни хотелось.

Мы молчим. Сидим в тишине, каждый погружен в свои мысли. Это не напрягает, наоборот, хочется, чтобы так продолжалось вечно. Кажется, что время летит незаметно.

— Прости меня за дом, — говорит вдруг Тимур, словно вспоминает важную деталь. — Я построил его по твоим мечтам, потому что по-другому не мог справиться с нашим расстованием. Это был единственный способ, чтобы ты осталась со мной — хотя бы в виде стен. Но даже это было неправильно. Словно я украл у тебя твою мечту. Прости меня.

— Он получился красивый, — говорю искренне, но голос предательски срывается. — И пустой внутри, какой-то одинокий. Прямо, как мы с тобой… Оставь его себе. Пусть будет у тебя памятью. А у меня будет море. О нем мы тоже мечтали. Вот так, разделим при разводе не только имущество и друзей, но и мечты…

На губах его мелькает лёгкая, едва заметная улыбка.

— Тимур, — произношу решительно, потому что дальше вести этот диалог опасно. Одно неосторожное слово и мы рискуем сорваться в бездну ностальгии, где минутная слабость оборачивается неизбежными, горькими сожалениями и самообвинениями. — Нам надо попрощаться. Не трагически, но окончательно и искренне. Без «пиши, звони, держи меня в курсе». Мы оба знаем, что в конце этой дорожки — лишь тупик. Это не прощание, а лишь отложенное страдание, которое не дает нам исцелиться и начать жить полноценно.

Он не отводит от меня глаз, и в этом взгляде целый калейдоскоп невысказанных решений. Я вижу, как в его зрачках, вспыхивают и тут же гаснут тысячи сценариев: от порыва бросить всё и следовать за мной, до клятвы навсегда оборвать нашу связь. Наконец, после этой немой битвы, остаётся лишь одно, тихое и окончательное "да" или "нет".

— Хорошо, — соглашается Тимур.

Он медленно поднимается, потирая затылок, словно пытается смахнуть с себя невидимый груз, и в растерянности оглядывается. Затем, механически, берёт со стола папку, открывает её и оставляет на акте приёма-передачи резкий, почти нервный автограф, который завершает наш общий путь.

Протянув мне документ, Тимур замирает, не отводя от меня взгляда, в котором уже живёт зияющая пустота. Мы оба безмолвно признаём: едва я переступлю порог этого дома, нам обоим придётся учиться жить заново.

— Можно… — слова даются ему с трудом, сорвавшись на сиплые ноты, — я тебя обниму?

Молчаливо соглашаюсь кивком. Осторожно, словно касаясь хрупкого фарфора, Тимур обнимает меня.

В тишине я слышу два сердца с разными ритмами, но на секунду они сливаются в унисон. Эта секунда длится дольше целого года. Она — та невидимая, безжалостная черта, что легла между тем, кем мы были, и тем, кем мы стали.

— Спасибо, — шепчет он мне в волосы. Это голос моего мужчины. Такого большого, такого родного и дорогого… но такого непостижимо далёкого.

Мы отпускаем друг друга почти одновременно. Как будто сговаривались. Он делает шаг назад, будто проводя черту.

— Технически, — он вдруг усмехается с привычной сухой иронией, — здесь нужно ещё и тебе подписать акт.

— Конечно, — я вытаскиваю ручку и торопливо подписываю.

Тимур убирает бумаги, поднимает взгляд:

— Будь счастливой, Лиса. По-настоящему. Даже если без меня. Особенно если без меня.

— И ты, Тимур, — отвечаю с натянутой улыбкой.

Он разворачивается первым. Идёт к двери ровно, без оглядки. И уходит вглубь дома.

Я остаюсь в холле одна, прислушиваюсь к эху его шагов. Внутри расползается то самое горькое послевкусие. Любовь не исчезла. Просто поменяла форму. Теперь мы две параллельные линии, которым уже не сойтись, но которые всё ещё идут рядом, на расстоянии, достаточном для того, чтобы друг другу не мешать.

Я беру свою сумку и выхожу на улицу. Воздух обжигает лёгкие. Ему понравится мой рисунок. Я в этом уверена.