— 50 —

Тимур практически переезжает в больницу. Ведёт себя так, будто я не ногу сломала, а лежу при смерти. Сначала его пытаются ограничивать по времени посещений, ставят в известность про «режим» и «правила», но быстро сдаются: он всё равно появляется с утра и уходит последним.

В итоге персонал просто мирится с его постоянным присутствием. Тем более, как я понимаю, он ещё и реально выручает их с какими-то закупками: что-то пробивает по своим контактам, договаривается о поставках, привозит коробки сам.

И в этот момент мне кажется, что вообще нет ничего в этом мире, что он бы не решил…

Все медсестры только и делают, что вздыхают при нём и хором повторяют, как мне повезло. Мол, у многих мужья в лучшем случае два раза за всё лечение доезжают, а у меня вот каждый день здесь. Слушать это неприятно.

Я не слепая: отлично вижу, как они провожают его взглядами, задерживаются чуть дольше, чем нужно, улыбаются шире, чем положено. Макияж даже у женщин в преклонном возрасте появляется…

Я же не дура, понимаю, как он выглядит со стороны. Мужественный, высокий, уверенный, ухоженный, ещё и при деньгах. А я, прикованная к кровати, чувствую себя так, будто лежу посреди открытого океана, а вокруг крутятся голодные акулы. Странная каша внутри: и ревность, и гордость, и раздражение в одном флаконе.

Но самое поразительное, что Тимур будто вообще не замечает этих взглядов и вздохов. Или замечает, но игнорирует так мастерски, словно их не существует. Хмурится, всё время торопится ко мне, таскает еду пакетами, словно я тут годами голодала. Вечно ворчит, что кормят меня ерундой, а сам привозит нормальную домашнюю еду, йогурты, фрукты.

Иногда появляется с цветами — неловко так, будто не умеет этого делать, и бурчит, что раз я не могу выйти на улицу, то пусть хоть «немного солнца» постоит в палате в вазе. И в эти моменты становится очень ясно: весь его мир сейчас почему-то сосредоточен на мне.

Я так привыкаю, что в палате витает лёгкий древесный шлейф его парфюма. Привыкаю к тому, как он двигается почти бесшумно, как садится рядом и своим приглушённым голосом рассказывает мне новости, что там в мире, какие упражнения или новые исследования вычитал, которые могут помочь мне быстрее встать на ноги, что уже сложно представить свою жизнь без этого.

— Доброе утро, — негромко говорит Тимур, заходя в палату.

— Доброе, — бурчу в ответ и мрачно провожаю взглядом медсестричку, которая только что ставила укол. Вот зуб даю, вчера у неё халат был длиннее..

Он кивает, явно сдерживая улыбку. Ему, видите ли, смешно. Ходит тут каждый день, устроил себе режим «дежурный по палате». Дисциплину больничную только нарушает. Вообще-то ему давно пора на работу.

— Сегодня к тебе врач ЛФК придет. Я договорился, чтобы он к тебе заходил и уже начал помогать…

— Ты вообще спишь? — перебиваю его.

Злость, которая только-только начала подниматься, сдувается, как проколотый шарик. Вопрос был чистым сарказмом, но теперь, приглядываясь, понимаю, что попала в точку. Он выглядит выжатым: глаза красные, под ними тени, на щеках щетина, которой обычно не бывает.

Сам-то завтракал сегодня? А ужинал вчера? Зная его, махнул на себя рукой и носится сюда вместо того, чтобы нормально поесть и поспать.

Ну и что это, Алиса? Ты за него переживаешь, да?

— Иногда, — возвращает он после паузы, даже не пытаясь парировать мою язвительность. — Не делай такое лицо, я не стеклянный. Посплю. Когда тебя домой отвезу, то вырублюсь минимум на сутки, обещаю.

Тимур смотрит прямо, спокойно, как будто правда не считает это проблемой.

— Не думай об этом, ладно? — добавляет уже мягче. — Со мной всё хорошо.

Он достаёт контейнер, открывает крышку и по палате моментально расходится запах горячих сырников с ванилью. У меня тут же рот наполняется слюной. Вот же…

Не желай я их так сильно, продолжила бы цепляться и устраивать разборки, но этот аромат… просто уносит голову. Только он и останавливает меня от дальнейшего выяснения отношений.

Я ем молча. На секунду кажется, что сегодня будет такой же день, как и все предыдущие: мы снова будем делать вид, что всё нормально, и за стенами этой больницы нас не ждёт никакой апокалипсис. Только как не было у нас будущего, так и нет.

Но я больше не хочу жить догадками. Не хочу, чтобы прошлое, как недописанный файл, висело где-то в фоне и жрало душу. Поэтому я отставляю ложку.

— Тимур, — говорю спокойно. — Нам нужно поговорить. Я не хочу больше бегать от прошлого. Я хочу понять, где всё пошло не туда.

Он испытующе смотрит на меня долю секунды. Выдыхает, садится ближе, разворачивает стул так, чтобы видеть меня прямо.

— Спрашивай, всё что хочешь, — просто говорит он.

— Расскажи, — прошу. — Про Настю. Про вас. Про то, что ты тогда решил и почему ничего не сказал мне.

Тимур какое-то время молчит, смотрит в окно. Потом медленно возвращает взгляд ко мне.

— Наш брак с Настей… — начинает он. — Не был браком влюблённых. Это был союз двоих… родных, что ли. Мы выросли вместе. Маленький город, одни компании, всё рядом и тесно. У неё была привычка на меня опираться, у меня привычка брать за неё ответственность. Я же всегда был тем, кто всё разрулит. Для всех. А для неё особенно. И в какой-то момент это стало не выбором, а обязаловкой. Я тащил в себе эту смесь жалости, долга и ответственности столько лет, что она казалась нормой. Но это не любовь. Это… уклад. Система. И слово, которое я дал её отцу. Огромный балласт, который я на кой-то чёрт сам на себя взвалил.

Он делает паузу, сжимает пальцами по переносицу.

— Когда он попросил меня «не бросать Настю», я был молод и очень уверен в себе. Казалось, любое «надо» я вытяну. Это мой, видимо, мужской вирус. А потом появилась ты. И у меня впервые в жизни появилось не «надо», а «хочу». И даже не хочу… а жизненно необходимо. Сердцем хотел быть с тобой, а не потому, что так правильно, не потому что кто-то попросил или так сложилось. А потому что без тебя… — он запинается, усмехается безрадостно. — Короче, я без тебя уже не мог.

Тимур тяжело выдыхает.

— И вот в этот момент я начал косячить по полной. Хотя, если честно, по-хорошему, я еще раньше уже всё испортил. Эту цепочку событий, надо было рвать ещё задолго до тебя. А после тебя всё просто пошло лавиной. Ты делаешь один неправильный шаг, потом второй, третий, и дальше тебя уже сносит. И ты уже не останавливаешься, не анализируешь, не исправляешь — ты просто пытаешься не утонуть в собственном дерьме, и каждым движением только глубже себя закапываешь.

Я молчу, не перебиваю.

— Когда Настя пришла ко мне с идеей ЭКО, — он опускает взгляд, — я был вымотан. Это звучит жалко, но это правда. Я устал от вечных качелей, от постоянного ощущения, что я опять кого-то вытаскиваю. И параллельно — ты. Мы ждём нашего ребёнка, у нас всё прекрасно. И мне стало… неловко, что ли. Перед ней. Что у меня есть то, о чём она годами мечтала. А она будто осталась на обочине жизни: побитая, без ребёнка, одинокая. Мы с ней стали как две параллельные реальности. Я живу, а она существует.

Тимур коротко фыркает.

— И это было очень далеко от «не бросай её и позаботься». Это уже было про то, что мы все заврались. Я о том, что справлюсь. Она, что без меня сможет. И совесть меня жрала. С одной стороны — ты и наш ребёнок. С другой — Настя, с которой прожито полжизни, её отец, это долбаное обещание. И я не знал, куда её… засунуть, грубо говоря, из своей жизни, чтобы всем стало легче. Потому что так не работает. Не может быть семьи на троих и с бывшими вечно на пороге.

Он переводит дух и продолжает:

— У Насти была заветная мечта: ребёнок. Именно от меня. Да, это льстило. Как любому мужику льстит, когда ему говорят: «я хочу именно от тебя». И да, была ещё одна мысль, грязная, маленькая и очень удобная: если не получится или у неё всё же появится ребёнок, она от меня отстанет. Успокоится. Переключится. Я тогда так не формулировал, но по факту это было именно так.

Тимур качает головой.

— Я убедил себя, что это просто медицинская процедура. Что я выполняю обещание. Что делаю правильный, благородный поступок: «помогаю женщине стать матерью». Очень удобно так думать, когда не хочешь признавать, что на самом деле ты трусишь. Потому что честно сесть с тобой и сказать: «Алиса, есть вот такая история, я так облажался, вот так, так и так» — для этого нужно было признать себя мудаком. А я старался любой ценой сохранить про себя картинку благородного человека.

Он замолкает, и в палате становится особенно тихо. Слышно, как где-то в коридоре скрипит каталка и кто-то шаркает тапочками.

— С нами с тобой я выбрал тактику плыть по течению, — наконец говорит он. — Ту, к которой привык с Настей. Не раскачивать лодку, не поднимать лишних вопросов, надеяться, что всё само как-нибудь уляжется. Я решал один. По привычке. По страху. По гордости. Потому что в голове застряло: «я мужчина, мне видней, я всех защищу». А ещё… — он на секунду запинается, — я правда считал, что у Насти ничего не получится. Как до этого не получалось. И думал: зачем тащить тебя в это болото? Зачем делать больно, если, скорее всего, это закончится очередным провалом? Халатно рассуждал, что лишний раз заставлять беременную женщину нервничать — последнее дело. А потом Настя пропала, у нас начался кошмар, и уже правда было не до разговоров. Всё превратилос в сплошной ад.

— Ты не пришёл ко мне с этим… почему? — спрашиваю тихо.

— Потому что боялся, — хмыкает он, не уходя от прямого ответа. — И потому что был уверен, что сам вырулю. Это же удобная легенда про себя: «я справлюсь, я крепкий, я разрулю без лишних истерик». А ещё… — Тимур криво улыбается, — я считал не по-мужски прийти к женщине и сказать: «Я облажался, я не тяну, я не знаю, что делать». Поэтому выбрал молчание. И этим молчанием сделал больно больше всех тебе.

Мы какое-то время слушаем, как в коридоре кто-то спорит с медсестрой о капельнице.

— Вы с Настей… были близки за эти годы? — задаю вопрос, который уже задавала тысячу раз себе, стенам, подушке, но ни разу ему.

Тимур поднимает на меня взгляд. Смотрит прямо.

— Нет, — твёрдо говорит он. — Никогда. Не потому, что я святой, а потому, что это была бы уже другая история. Мы не спали. После развода не было ни единого раза, чтобы я посмотрел на неё как на женщину. Она была… обязанностью. Привычкой. Человеком, за которого я отвечаю, но не женщиной, которую я хочу.

Мне одновременно хочется закрыть уши и слушать дальше.

— Я затыкал дырки в лодке, — продолжает он, — вместо того чтобы помочь ей нормально с врачами, психиатром, лечением. Пытался быть ей спасателем. А надо было честно признать, что наш брак мёртв, а не таскать его на горбу дальше. Тогда, возможно, не было бы этого затяжного ада, не было бы её попыток ЭКО, нашего с тобой развода, она бы не оказалась в больнице, не было бы…

— Богдана, — заканчиваю за него.

Тимур долго молчит. Лицо каменеет, только в уголках глаз появляются тонкие лучики напряжения. И вдруг он впервые за всё время произносит то, что всегда висело в воздухе, но ни разу не было озвучено:

— Да, — тихо говорит он. — Тогда я очень хотел, чтобы ничего не получилось. Был уверен, что не получится, как и несколько раз до этого, — Тимур говорит негромко, но в каждом слове чувствуется стыд. — Я никогда не хотел детей от Насти. Ни одного. Я хотел ребёнка от тебя. Я уже жил мыслями о нас. О нашей семье. И да, я надеялся, что если у Насти появится свой «смысл» нас это не коснётся. Что она отстанет, отпустит, а наша жизнь станет проще. Я не горжусь этим. Но это правда.

Мне становится холодно, хотя в палате жарко.

— А где сейчас мальчик? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— У Людмилы, — отвечает он сразу. — Это бывшая сиделка Насти. Она его давно знает, он к ней привык. И у моих родителей. Они забирают его на выходные, иногда на несколько дней. Мы пока так выкручиваемся… — Тимур осекается, будто понимая, как это звучит. — Я не бросил его. Но и назвать это нормальной семейной жизнью язык не поворачивается.

Он бросает быстрый взгляд на экран. Телефон вибрирует, подсвечивая стол. Извиняющимся жестом показывает на дисплей.

— Мне нужно ответить, — говорит он. — Пять минут.

— Иди, — киваю.

Он поднимается, чуть сжимает мои пальцы, короткое, почти невесомое движение, и тут же отступает, словно боится передумать и остаться. Выходит в коридор, прикрывает дверь ладонью, чтобы та не хлопнула.

Я лежу и перевариваю его слова, как горькое лекарство, которое всё равно работает. Внутри будто медленно перестраивается каркас: вместо хаотичных перекошенных обвинений появляются балки какой-то понятной логики.

Он не оправдывался и я это ценю. Не пытался назвать чёрное серым, не прятал собственную слабость за обстоятельствами и так сложилось. Называл вещи своими именами: трусость — трусостью, жалость — жалостью, привычку — привычкой.

Я думала, мне станет легче, если я услышу: «Я не спал с ней». Что это снимет всё. Но на деле легче становится от другого: от его «я был неправ». От «я боялся». От «я не умел по-другому». Это не убирает боль, но снимает липкую, зудящую плёнку догадок. Впервые за долгое время я позволяю себе подумать о Насте без ярости.

О женщине, которую всю жизнь кто-то поддерживал. Которая оказалась слаба и больна. Её не нужно оправдывать, её нужно пожалеть. Не как соперницу, а как человека, который ушёл на дно.

В этой истории все оказались несчастны по-своему.

Тимур — от своих необдуманных, но очень «правильных» на вид решений.

Настя — из-за болезни, зависимости и слабости, в которой она застряла.

Богдан — нежеланный ребёнок, который остался без матери и живёт на обломках чужих неверных решений.

И я… та, которая так уверенно считала себя сильной и гордой, в итоге оказалась женщиной, которая так привыкла жить за каменной стеной, что перестала её ценить.

Я всегда думала, что в любви главное — самоуважение.

Что надо уметь гордо уйти, когда тебя предают или не уважают. Но жизнь, оказывается, куда многограннее моих красивых принципов.

Оказалось, что когда любишь, когда тебя предали не из злобы, не ради удовольствия, а из своей кривой, но реальной слабости и сожаления — там где-то остаётся зона, где можно было бы хотя бы попытаться разобрать всё по полочкам. Может быть, не простить, но понять. И, возможно, это не сломало бы меня. Возможно, сделало бы нас сильнее.

Но я даже не пробовала понять. Не пыталась анализировать, что именно произошло. Я просто сорвалась и побежала.

Бежала, пока судьба хлестала меня по щекам, по финансам, по нервам, а я упрямо неслась дальше. Лишь бы не останавливаться и не оглядываться.

А где-то за спиной всё это время шёл мой ангел-хранитель. Виноватый, провинившийся, местами сломанный, но всё равно любящий меня.

И только сейчас я думаю о другом.

Когда идёшь не той дорогой, жизнь ведь постоянно подкидывает сигналы. Преграды, странные совпадения, обострения, «случайные» потери. Что-то ломается, срывается, не складывается. Ты вроде бы строишь правильную картинку, а всё не так.

Но мы героически делаем вид, что это просто временные трудности. Не маршрут неправильный, а просто я мало стараюсь. И вместо того чтобы остановиться, развернуться, честно закрыть прошлое. Мы добавляем газу.

Может быть, нужно было именно это: вовремя остановиться.

Сначала честно похоронить тот брак, а не таскать его труп рядом. Признать Настину болезнь, отдать её врачам, а не своему «я всё вывезу». Дать себе паузу, вместо того чтобы тащить старое в новое, как чемодан без колёс.

Но ни он, ни я тогда не хотели слышать эти сигналы. Он верил, что всё «разрулит», я верила, что если меня любят, то не должны совершать ошибок.

В итоге нас обоих унесло туда, где теперь Богдан с чужой женщиной, Настя больна, а я в больничной палате со сломанной ногой и целой кучей неразобранных чувств.

Я думаю о себе и мне тоже становится стыдно.

За то, как легко я выбрала простую математику виноватых: он — плохой, я — жертва. За то, как не хотела слышать, что мир сложнее, чем одно «он предал». Как годами кормила свою боль, как домашнего зверя, гладила её по шерсти, оправдывала любым поводом и ревниво охраняла. И как удобно мне было забывать, что у любой боли всегда два полюса, а не один.

И здесь, посреди этой честности, вдруг приходится признаться себе ещё в одном: я всё ещё его люблю.

Не так, как в начале с розовыми очками и фанфарами. А по-дурному приземлённо: с его усталым лицом, красными глазами, вечными пакетами еды, всеми его косяками впридачу.

Если бы не любила, я бы просто красиво захлопнула дверь внутри и жила дальше. Но я смотрю сейчас на ту картинку, которая сложилась, и понимаю: в нём всё ещё есть то, за что я его тогда выбрала.

Ответственность, это его больное желание всех спасать, умение не сбежать в момент, когда по-настоящему тяжело. Он может быть трусом в разговоре, но не в действии — и это, как ни странно, тоже про любовь.

Я хочу перестать жить в режиме суда. Я устала быть следователем, прокурором и жертвой в одном лице. Я хочу быть просто живым человеком рядом с другим живым человеком, который однажды очень сильно ошибся и теперь хотя бы не прячется за отговорки.

Понимание не равно прощению — это я знаю точно. Но сейчас мне впервые хочется понимать больше, чем обвинять. Возможно, потому что лежать и смотреть в белый потолок — это как резко нажать на тормоз: наконец-то слышишь собственное сердце.