— 51 —

Выписали меня достаточно быстро.

Но мы не поехали сразу домой. Остались у моря.

Я хромаю в своём темпе, Тимур держит меня под локоть, как хрустальную, и периодически бурчит, чтобы я не торопилась.

Ветер шуршит флажками на катерах, дети пинают мяч, где-то лает собака. Жизнь идёт, и это почему-то лечит лучше обезболивающих.

Мы садимся на низкий парапет. Камень тёплый, ладони постепенно согреваются. Какое-то время просто молчим.

— Я часто закрываю глаза и вижу нас в ромашках, — говорит Тимур, глядя на линию горизонта.

Я сразу понимаю, о чем он.

— Если бы можно было остаться там навсегда, — он усмехается, но в голосе ни капли смеха, — я бы все деньги отдал. Честно. Там ещё не было всех этих… ошибок, потерь, больниц, похорон, адвокатов, сиделок. Там была ты, я и… наше будущее.

Тимур замолкает на секунду, подбирая слова.

— Знаешь, почему я за этот день так держусь? — продолжает он. — Потому что тогда я был… нормальный. Без этого слоя из вины, решений, которые тебя калечат, и вот этого всего, что сейчас. Я смотрю на нас в ромашках и каждый раз думаю, как из того мужика, который несёт тебя на руках по полю, получился тот, кто таскает документы в опеку и не нашего ребёнка в садик?

Он хмыкает, опускает взгляд на свои ладони:

— И ещё потому, что там мы были честные. Ты смеялась так, как давно не смеялась потом. Я… не просчитывал, не балансировал между «надо» и «должен». Просто был с тобой. Без всех этих хвостов, которые теперь тянутся за мной, как цепи.

Солнце ласко согревает, а я неотрывно смотрю в одну точку. На волны перед собой.

— Я долго думал, — тихо продолжает Тимур, — что наша ошибка была в том, что мир не дал нам остаться в этих ромашках. Что жизнь такая, жестокая, всё испортила. А сейчас… — он поворачивает голову ко мне, — сейчас понимаю, что это я нас подвел. Притащил к тебе весь свой мусор из прошлого.

Он делает паузу, отворачивается и тоже начинает смотреть перед собой.

— Понимаешь, Лисенок… — произносит серьёзно, — я очень хотел повторить тот день. Когда ты рядом, ты смеёшься, и кажется, что всё возможно. Поэтому я и цеплялся за тебя так отчаянно, даже когда ты ушла. Я не отпустил не потому, что «я собственник», а потому что… — он усмехается, — я без этого поля просто не умею. Без тебя я сам себе не нравлюсь. И не в том смысле, что мне нужен кто-то, чтобы «скрасить одиночество». Мне нужен кто-то, перед кем не стыдно быть собой. И этим человеком всегда была ты.

Тимур поворачивается ко мне:

— Но я понимаю, что назад, в те ромашки, нас уже никто не вернёт. Их больше нет. Есть мы сейчас — с Богданом, Настей в больнице, моими косяками, твоими шрамами, в том числе внутренними. И если у нас когда-нибудь будет ещё шанс на такой счастливый день, он не будет чистым. Он будет… взрослым. С учётом всего, что уже произошло.

Я слушаю и понимаю, что для него — это светлая точка, остров. А для меня до сих пор дрожь по коже. Одна и та же картинка, а ощущения, как с разных планет.

— Знаешь, — говорю ровно, всё еще глядя на воду, — а мне то фото напоминает, что я лишилась сразу всего. Нас. Ребёнка. Себя той, какой была тогда.

Делаю вдох, подбирая слова, чтобы не сорваться в истерику.

— Я так не хотела ее рисовать, так злилась на тебя, считала, что ты меня за что-то наказываешь, издеваешься, я даже предположить не могла, что мы так по разному на нее смотрим. Стиснув зубы рисовала ее, чтобы прошлое, наконец, отболело. Чтобы не бежать каждый раз в тот тёмный угол внутри, где лежит тот день, и не оставаться там навсегда. Чтобы… хоть как-то перевести это из категории «болит» в категорию «было».

Краем глаза замечаю, как Тимур замирает

— И всё равно, — выдыхаю, — даже тогда, когда я была на тебя злее всех на свете… с мыслью о тебе мне было светлее, чем без. Как бы ни хотелось сыграть из себя сильную, независимую и «забывшую», внутри всё равно было так: без тебя хуже.

Он молчит, долго. Потом тихо говорит:

— От этого, если честно, больнее всего. Потому что я был тем, кто тебя сломал, и тем, на кого ты всё равно опиралась мысленно. И я не уверен, что заслужил второе после первого. Но если у тебя до сих пор получается думать обо мне так, что внутри не темнеет окончательно… значит, может, у нас правда есть шанс?

— Не знаю, — говорю честно. — Я не умею больше верить так… по-детски. Как в тех ромашках.

Тимур не перебивает.

— Я знаю только, — продолжаю, — что устала жить на бегу. От тебя. От того, что было. От своих обид. Я столько лет держалась за них, будто это моя единственная опора. А оказалось… и без них жить можно. Не разваливаюсь.

Я криво усмехаюсь:

— Мне всегда казалось: простишь — и будешь страдать, как дура. А уйдёшь, всё сожжёшь — и сразу станешь счастливой, свободной, красивой в закате. Но… нет. Вот мы сидим рядом, и мир не схлопнулся. Я не стала несчастнее. Даже наоборот, если совсем честно, мне сейчас не так больно, как было, когда я делала вид, что тебя для меня не существует.

Я осторожно шевелю больной ногой, устраиваясь удобнее. Он тут же реагирует: немного разворачивается ко мне, ладонью поддерживает колено, чтобы я не дёрнулась резко. Движение почти автоматическое, как дыхание и от этого внутри что-то мягко сжимается.

— Вот, — негромко произносит Тимур. — Ты сейчас говоришь вещи, до которых я сам только недавно дополз.

На секунду замолкает, потом выдыхает:

— Я тоже всё время жил в этой тупой логике: если признаю, что виноват, то меня разнесут, растопчут, бросят. Поэтому и молчал, и выкручивался, и строил из себя того, кто всё держит под контролем. А по факту… по факту я сам себя ел. Гораздо сильнее, чем ты когда-либо могла.

— Я не обещаю, что смогу всё простить, — говорю честно. — Но я хочу хотя бы больше не врать себе, что мне всё равно. И не делать вид, что ты для меня никто. Потому что это самая тупая ложь из всех, что я себе рассказывала.

Тимур медленно поворачивается ко мне. Взгляд осторожный. Как у человека, который боится спугнуть птицу с ладони.

— Ты сейчас говоришь самые важные для меня вещи за все эти годы, — негромко отвечает он. — Потому что, когда ты играешь в «тебя для меня не существует», я вообще теряю любую точку опоры. С таким не поспоришь, не договоришься. Там пустота.

Он чуть двигается, сокращая расстояние. Наши плечи почти касаются, я чувствую тепло, которое идёт от него.

— Я не жду, что ты проснёшься и скажешь: «Всё, я тебя простила, давай с чистого листа», — продолжает. — Если честно, я и сам не верю в эти чистые листы. Мы уже всё измазали, и это не отстираешь. Но я хочу, чтобы у нас хотя бы была возможность жить не только вокруг моей вины. Не чтобы ты меня пожалела и отпустила. А чтобы… если когда-нибудь ты сможешь быть со мной, это было не вопреки, а в согласии со своим сердцем.

Ветер шуршит в моих волосах, одну прядь сносит на лицо. Тимур тянется и аккуратно убирает её за ухо.

Пальцы касаются кожи у виска, по телу проходит волна тепла.

— Ты не обязана меня прощать, — тихо добавляет Тимур. — Это не долг, не «правильный шаг», не благородство. Это вообще не то, чего я имею право требовать. Моя ответственность никуда не денется. Она на мне навсегда. Но если ты перестанешь себе врать, что тебе всё равно… у меня хотя бы появится шанс делать что-то не только из чувства вины, а потому что ты мне нужна. Со своими страхами, злостью, сомнениями.

Я смотрю на него. На усталое лицо, на складку между бровями, которую он так и не разучился морщить, когда переживает. Красноватые от недосыпа глаза. Щетина, которая ему, чёрт возьми, идёт. Мой мужчина, который натворил то, что натворил.

— Я понимаю, что в любой момент ты можешь передумать, — продолжает он, не отводя взгляда. — Сегодня тебе легче, завтра накроет, послезавтра ты скажешь: «Нет, я так не могу». И это тоже будет честно. И моя задача тогда не устраивать сцены и не манипулировать, а просто взять и уйти. Потому что право на «не могу» у тебя никто не отнимал и не отнимет.

Он делает короткую паузу.

— Но если вдруг… вдруг ты решишь не бежать прямо сейчас, — тон становится ещё тише, — я готов хоть сколько жить в этой неопределённости. Без гарантий, без обещай, что не уйдёшь. Мне важнее другое, что ты говоришь не «мне всё равно», а «мне страшно, больно, но я здесь». Это уже больше, чем я рассчитывал услышать.

Внутри поднимается знакомый страх: «а вдруг опять больно?» — и на этот раз он как будто его тоже слышит.

— Мне тоже страшно, — негромко произносит Тимур, чуть склоняясь ближе. — Я боюсь снова всё испортить. Боюсь, что снова не пойму, промолчу, промедлю. Но, наверное, разница между мной тогда и мной сейчас в том, что я хотя бы вижу, чего именно боюсь. И если ты позволишь… я хочу идти рядом, даже если ты пока не уверена, что дойдёшь со мной до конца. Не требуя от тебя никаких обещаний.

Его слова ложатся поверх моего страха. Не перекрывая, а как будто обнимая его изнутри. И от этого уже не так стыдно, что я всё ещё боюсь.

Тимур медленно тянется ко мне и вдруг огорошивает:

— Я тебя сейчас поцелую, — шепчет он, почти не шевеля губами.

Сердце на секунду падает куда-то в пятки, но я не двигаюсь. Не отворачиваюсь. Только смотрю ему в глаза. И этого достаточно.

Он склоняется ближе и сначала касается не губ, а моего виска. Лёгким, почти невесомым прикосновением. Как будто извиняется. Только потом его губы накрывают мои.

Поцелуй получается очень тихим. Без привычной жадности. Тимур целует так, словно боится сделать больно, словно держит в руках не женщину, а её раненое сердце.

В голове не гремит оркестр, не вспыхивают фейерверки. Просто тихо. Спокойно. И в этой тишине меня вдруг не рвёт пополам между «люблю» и «ненавижу». Есть только факт: мне хорошо.

Он первый отстраняется. Медленно, нехотя, но уверенно, будто даёт нам обоим передышку. Секунду просто смотрит на меня, с теплой улыбкой рассматривает, и в этот момент я отчётливо вижу, как сильно он меня любит. Это чувствуется в каждом его взгляде, прикосновении, действии.

— Так, — хрипло выдыхает он, — пока мне окончательно не сорвало крышу и я не набросился на тебя прямо здесь, нужно уходить. Я всё таки мужчина, хоть и провинившийся, но не железный.

Он легко спрыгивает с парапета, разворачивается ко мне и, не задавая лишних вопросов, подхватывает на руки. Делает это так привычно и аккуратно, будто всю жизнь только этим и занимался.

— Тимур! — протестую больше для вида, чем по-настоящему. — У меня нога…

— Вот именно, — спокойно отвечает он, чуть крепче прижимая меня к себе, чтобы не трясло. — У тебя нога. Одна. Поломанная. Так что марш на руках. Пора ужинать, Лисёнок.

Я фыркаю, но сама утыкаюсь носом ему в плечо. От него пахнет тем самым древесным парфюмом и чуть морем.

Внутри у меня так легко. Я — у него на руках, он — рядом, и этот мир почему-то не разваливается. Наоборот — собирается по кусочкам.