Глава 7. Аленка

Непонимающе смотрю на бывшего мужа, неподвижно лежащего на больничной койке. Как же так? Он всегда такой сильный был, несокрушимый будто. Как какой-то супергерой. А тут…

У меня сердце трепыхается так нервно, что я аж задыхаюсь от волнения:

— Ну и какого черта, Таранов? — шепчу невольно касаясь его волос кончиками пальцев, будто надеюсь, что он наконец очнется от такого простого движения и мы просто продолжим припираться. Всяко лучше, чем вот это… — Упираешься как баран, везешь нас в больницу силком, а итоге сам же падаешь прямо на входе. Если чувствовал себя плохо, разве можно было за руль садиться? Ты просто чокнутый!

Но он не отвечает на мои выпады. И я от этого еще сильнее завожусь, пытаясь спрятать даже от самой себя страх за злостью:

— Если себя не жалко, то хотя бы о нас с дочкой подумал! — рычу, совершенно бесполезно отчитывая его. — Лучше бы позволил нам дождаться скорую. Но нет же…

Хотя признаться я рада, что он отключился на пороге больницы, а не на МКАДе. Там бы я и вовсе с ума сошла, пока бы скорая пробилась к нам сквозь пробку. А тут их с Аришей сразу кинулись обоих обследовать, и теперь мне только остается дождаться вердиктов. И я места себе не нахожу.

— Открой уже глаза, Макар, — всхлипываю, не в силах справиться со страхом, безвольно поглаживаю дрожащими пальцами его небритую щеку. — Нашу девочку забрали на обследование. И доктор обнадежил, что на первый взгляд она в полном порядке. А про тебя вообще ни слова. Что с тобой?

Надо же, этот гад будто и вовсе не изменился за последний год. Разве что пара седых волос на висках появилась. И морщинки в уголках глаз.

Должно быть год у тебя выдался непростой, Таранов. Может даже похлеще, чем у меня. Ты ведь все так же воюешь, да? А я все так же молюсь. Даже после того, как ты меня предал, молюсь, чтобы ты жив-здоров оставался.

Так какого черта ты тут разлегся? Мне нервы потрепать?

— Ненавижу тебя! — цежу яростно, а из-за слез уже даже не вижу ничего.

И потому вздрагиваю, когда мои пальцы вдруг оказываются в горячей руке мужа.

— Аленушка… — хрипит мерзавец и целует мою ладонь.

— Очнулся? — вздыхаю облегченно, смаргивая слезы и пытаясь вглядеться в его лицо. — Ты как? Скажи, что болит? Хотя нет, не говори ничего, я сейчас же врача вызову, — хочу было отнять у него свою руку, чтобы бежать за доктором.

Но Макар сильнее сжимает мои пальцы и дергает меня к себе.

Не успеваю поймать равновесие и едва не падаю на него сверху, но упираюсь свободной рукой в кушетку. Однако волосы мои рассыпаются из наспех завернутой гульки, и создают завесу от окружающего мира.

— Какого черта ты делаешь? — ругаюсь я негромко, из-за его неуместного поведения.

Макар поднимает руку к моему лицу, касается шершавыми пальцами моей мокрой от слез щеки, и неторопливо зарывается своей огромной пятерней в мои волосы:

— Если не скучала по мне, то почему сейчас плачешь?

— Кто сказал, что я из-за тебя? — обороняюсь.

— Глаза твои.

— Чушь! — фыркаю я. — Я просто перенервничала.

Он не позволяет отстраниться:

— Ты пахнешь как раньше.

— Представь себе, я не успела даже шампунь сменить за прошедший год, — язвлю я, подразумевая, что он-то явно ворох баб перебрал, и еще меня обвиняет в чем-то.

— Дело не в шампуне, — лениво отвечает он, и слегка давит мне на затылок, вынуждая меня приблизиться. — Ты все еще пахнешь мной…

Задыхаюсь от возмущения. Отталкиваю подлеца. Вернее сама пытаюсь оттолкнуться, но он не позволяет слишком сильно отодвинуться:

— Вот еще! Ты бредишь просто.

Его ладонь мягко скользит по моей шее:

— Скажи, что скучала, Ален.

— С чего бы вдруг мне такое говорить? Конечно нет!

— Можешь врать себе. Или своему мужику. Но я-то чувствую…

— Я говорю ты бредишь, Таранов! — рычу я, защищаясь, пытаюсь вырваться из его рук. — Пусти!

Но вместо этого мерзавец наоборот притягивает меня к себе, без лишнего труда затягивая на больничную койку. Я не успеваю сообразить, когда он умудряется оказаться сверху, полностью подмяв меня под себя:

— Алена, умоляю, — он утыкается носом в мою шею, и его горячее дыхание будто клеймо выжигает на чувствительной коже, — всего раз… Один раз… предай его. Со мной.

Я даже не сразу понимаю о чем речь:

— Ч-что? — выдавливаю.

— Давай всего раз переспим, чтобы меня отпустило, а? Ну чего тебе стоит?

До меня начинает доходить, что он имеет в виду. Подонок считает, что это я его предала. И теперь ему некомфортно стало, что его жена с кем-то там спала. Хочет счеты свести. На верность, так сказать.

А вот хренушки я стану тебе жизнь облегчать! Думай дальше, что я тоже предала! Так моей гордости не настолько больно!

Хоть и обидно, что он обо мне такого низкого мнения.

— Кажется ты перепутал меня со своими шлюхами, дорогой, — холодно отвечаю я. — Я с кем попало не сплю, вообще-то. Только по любви.

Макар поднимает голову, чтобы заглянуть мне в глаза:

— Значит любовь у тебя теперь? — цедит, ожидаемо поняв мои слова совсем неправильно. — А я тогда кем был, м?! Скажи, ты хоть немного любила меня, Ален? Или я для тебя был просто способом спасения от твоей чокнутой семейки?

Какой идиот.

Он ни черта не понял за все время, что мы были вместе. Не увидел очевидного…

Что я любила его больше жизни.

Больше себя самой.

Боготворила.

Как своего первого и единственного мужчину.

Как своего спасителя от «чокнутой семейки», как он выразился.

Как героя.

Ночами не спала, когда он был в своих командировках. Молилась за него. И когда он дома был, ему кошмары снились, а я сидела над ним и опять молилась.

И до сих пор не перестала. Как-то по привычке. Просто хотела, чтобы даже после всего он живой был.

А он такие глупые вопросы задает теперь.

Сам от меня отказался. Но винит меня. Подлец!

— Нет, — отвечаю односложно, безжизненно глядя ему в глаза.

Нет, он не был способом спасения от моей семьи.

И нет, я не любила его. Я до сих пор…

Судя по выражению его лица Макар все понимает ровно так, как ему надо. Очевидно теперь и его гордость пострадала. Наконец-то мы квиты.

Он вздыхает так болезненно, что даже мне больно:

— Ты ведь мой худший кошмар, Алена.

Давлюсь его грубыми словами. Задыхаюсь просто.

Уж мне ли не знать, какими разрушающими бывали его кошмары. А теперь он меня с ними на одну полку ставит. Хуже. Он говорит, что я хуже них всех.

Кусаю губы, не позволяя себе расплакаться:

— А я… С ты… ты мерзавец… и… — всхлипываю.

— Только не плачь, — шепчет он предупреждающе.

— К черту иди! — взрываюсь я истерикой, из глаз брызгают слезы. Потому что не могу больше держаться. А может назло ему. Раз он велит не плакать — значит буду! — И не смей мне указывать, что мне делать, ясно?! Не любила! И не буду больше любить, понятно тебе?! Пусти сейчас же! Я уйду и больше никогда… — мои гневные слова вдруг оказываются в плену горячих губ.