Глава 7

Я безумно нервничала, когда Алексей зашёл в комнату и огляделся, несмотря на то, что умом отлично понимала – это съёмное жильё, которое не имело ко мне никакого отношения. Пусть благоустроенное, прилично обставленное, но чуждое мне. По обстановке этой квартиры невозможно было судить о том, какой я человек.

Несколько репродукций на стене не выдавали мой художественный вкус, они закрывали неаккуратные дырки в стене, оставшиеся от прошлых жильцов. Стопки книг на полке не указывали на мой вкус в литературе. Скорей всего, фантастические боевики читал и оставил кто-то из ранее проживающих. Светлые обои с мелкими незабудками ничего не могли сказать о моей личности.

Однако, безликое пространство отражало главное – прямо сейчас я была точно такая же чуждая всему миру и безликая. С неопределённым, неясным будущим.

Без прошлого, которое я отчаянно мечтала забыть, стереть из памяти и жизни, без настоящего. Бледные незабудки и репродукции импрессионистов – это не я, не про меня.

До прихода гостя я успела понять, что скатерти хозяйка квартиры не оставила. Откровенно говоря, я не задумывалась об этой мелочи в интерьере, пока не пришла нужда. Пришлось обойтись салфетками-подставками из бамбука, которые были на кухне. Несколько минут кряду я стояла у стола с этими салфетками в руках, соображая, как лучше их расположить.

Самое очевидное решение, бросавшееся в глаза – устроить бамбуковые коврики вдоль стола со стороны дивана, к которому придвинут стол. Только это смотрелось слишком… провокационно.

Он и я, вдвоём, на одном диване… Пусть это простая формальность, и оказаться в горизонтальной плоскости с мужчиной можно независимо от того, где вы находились минутой раньше, но я цеплялась за эту формальность, искала маячки стабильности, что гарантированно уберегут меня от поступка, о котором впоследствии пожалею.

Устроить салфетки с торцов овального стола, значило обозначить чопорную дистанцию, неуместную, как мне казалось, в нашей ситуации. Я позвала мужчину в гости – глупо устраиваться вдали друг от друга, чтобы степенно вкушать блюда. К тому же посуда, которая нашлась в квартире, не тянула на сервировку английской аристократии. Неполный столовый сервиз вполне приличного производителя, но, естественно, не фарфор. Как и фужеры, что я откопала в самом углу кухонного пенала, были вовсе не хрустальные. Да и я сама, от макушки до пят и происхождения, не могла похвастаться голубой кровью.

В итоге поставила два стула вдоль стола, устроила рядом салфетки. Сервировала, как и из чего смогла. С грустью вспомнила сервизы, белоснежные скатерти, столовые полотенца и салфетки, которые я покупала со времён начала самостоятельной жизни – домашняя утварь и детали интерьера всегда казались мне важными атрибутами, – всё осталось у бывшего мужа. Он не позволил забрать ничего, оставил себе даже моё бельё, которое было в корзине для грязного, и описанные штанишки сына.

Для чего?.. Разбираться у меня не было ни сил, ни желания. Тогда, больше года назад, я не стала об этом думать, сейчас тем более не собиралась. Мне было неуютно от того, что я не могла накрыть стол так, как хотела бы, как накрыла бы всего несколько лет назад, зато я стала самостоятельной. Не зависела ни от мужчин, ни от псевдо-убеждений, которые надевали невидимые кандалы на души и тела женщин.

– Здесь мило, – сделал Лёша комплемент моему пристанищу.

– Это съёмная квартира, – для чего-то напомнила я.

– Помню, – он улыбнулся. – Теперь ты не планируешь уезжать?

Он напомнил о моих рассуждениях на совместном ужине в ресторане, тогда я вслух размышляла о том, чтобы отправиться к родителям и остаться там навсегда.

– Нет, – помимо воли засияла я. – Конечно, нет.

Я нашла работу в своем же доме – это больше, чем я смела мечтать, пока её искала. После завтрашнего посещения отдела кадров, я собиралась позвонить арендодателю, сказать, что продолжу снимать квартиру, оплатить вперёд несколько месяцев проживания. Для этого придётся залезть в запасы, которые отложены на чёрный день, но нам с Кирюшкой была необходима стабильность. Относительно постоянное жильё в первую очередь.

– Хорошо, – ответил Лёша. Посмотрел на меня внимательно, и, не успела я смутиться от пристального взгляда, продолжил: – Тебе идёт улыбка.

От накатившего, совершенно неуместного девичьего смущения, я спрятала лицо в бутоны роз, которые так и держала в руках. Спохватилась – надо поставить цветы в воду, благо подходящая ваза стояла на подоконнике, едва скрытая полупрозрачным тюлем.

Схватила несчастную вазу и рванула с ней на кухню. У раковины, где я набирала воду, отложив в сторону букет, меня догнал Лёша. Встал сзади, на расстоянии дыхания, упёрся двумя руками в края столешницы, так, что я оказалась в его плену, проговорил:

– Постарайся не нервничать. Всё хорошо.

В ответ я молчаливо кивнула.

«Всё хорошо. Всё хорошо. Всё хорошо», – повторила я про себя как мантру.

– Тебе помочь? – спросил Лёша.

Я резко развернулась и почти уткнулась в грудь Лёши носом. Он отошёл на шаг, убрав руки от столешницы. Забрал у меня протянутую вазу, потом захватил букет и отправился в комнату, предварительно одарив улыбкой, от которой ямочка на щеке стала заметнее.

На стол мы накрывали вместе. Получилось… мило, по-домашнему, хотя разум царапало то, что всё выглядит не так, как могло быть… Не так, как учили меня в родной семье, как следовало бы принимать гостя, если позвала в свой дом.

– Вкусно, – похвалил Лёша мои старания, прожевав кусочек говядины, которая действительно получилась недурно – рассыпчатой, с достаточным количеством соли и приправ.

– Спасибо, – поблагодарила я за комплимент, вдруг вспомнив, насколько приятно, когда твои усилия хвалит мужчина. Твой мужчина. Неуместные мысли, абсолютно ненужные… Лишние.

– Люба, ты почему хлеб не ешь? – вдруг спросил Лёша, показав глазами на корзинку с белым и чёрным хлебом. – Не говори, что на диете.

– Нет, – на мгновение я растерялась и пожала плечами: – Привыкла без хлеба. Это плохо?

В семнадцать-девятнадцать лет, только начиная самостоятельный путь, я решила, что было бы неплохо похудеть. Иллюзий, что я вдруг стану подтянутой высокой красавицей у меня не было, но детскую пухлость, свойственную многим юным девушкам, убрать мечтала. Я села на диету и отправилась в спортзал. Постепенно забросила и то, и другое, а привычка отказываться от хлеба осталась.

– Почему же плохо? Если привыкла не есть – не ешь. Просто прямо сейчас тебе противопоказаны диеты для похудания.

– Хорошо, – кивнула я и добродушно заметила, оглядев себя сверху вниз: – Мне казалось, я не похожа на умирающего лебедя.

Платье меня немного полнило, складки на груди придавали объёма и без того не крохотному размеру. Конечно, я сильно похудела, спали бока, живот, немного сдулись груди, став на полразмера меньше, но тщедушной я точно не стала. Если не учитывать показания крови, конечно, в первую очередь злосчастного гемоглобина, который болтался на уровне значительно ниже нормы. Однако, как выяснилось, низкий гемоглобин сказывается на цвете кожи и общем самочувствии, но не на объёмах моего тела.

– Слава богу, не похожа, – согласился Лёша. – Но мне кажется, тебе не помешало бы немного набрать вес.

Я мысленно поморщилась. Как же всё до боли, до зубного скрежета знакомо: надо похудеть; необходимо набрать вес; ты просто ленишься ходить в зал, поэтому вместе с грудью у тебя растёт пузо.

– Тебе нравятся пышечки? – Я отыскала в себе силы для натянутой улыбки.

– Мне нравится, когда человек здоров и находится в ладах со своей конституцией. Понимаешь, о чём я?

– Примерно…

– Грубо говоря, у тебя нормостеническое телосложение, ты – мезоформ. Даже если ты перестанешь есть вообще, твой тип не станет долихоморфным, – он посмотрел на меня и добавил: – Астеническим.

– Худая корова ещё не газель? – усмехнулась я.

– Можно и так сказать. Это не значит, что нужно махнуть на себя рукой. Сказать, что такой я уродился, довести себя до анорексии или, наоборот, ожирения, но ждать от своего тела того, чего оно не может – не стоит.

– А ты какой уродился?

– Мне от папы достался брахиморфный тип телосложения. – Лёша показал на своё широкое запястье. – Я контролирую своё питание, регулярно занимаюсь спортом и заставляю себя двигаться, чтобы не покрыться неприкосновенным слоем жирка и видеть собственный член, – усмехнулся он. – Но тебе сейчас стоило бы подумать о здоровье, а не эстетике.

– Я думаю, – кивнула я на зёрна граната в пиале и гематоген на углу стола – неизменный презент от Лёши.

Именно с гематогенки в розовой упаковке началось наше неформальное общение с Алексеем Викторовичем. Однажды, после обычного обхода, когда он заглянул ко мне с дежурным вопросом о самочувствии, я нашла на подушке упаковку лакомства. Не шоколад, вино или торт, не цветы, а гематоген с солнышком на обёртке. Это солнышко заставило меня улыбнуться, кажется, первый раз с момента, как я пришла в себя.

Потом он приходил ещё раз и ещё, и каждый раз приносил простую гематогенку. Я принимала с благодарностью, вежливо говоря: «Спасибо», внутри же ликовала, как впервые влюблённая старшеклассница, получившая валентинку на четырнадцатое февраля.

Мы разговаривали обо всём, а по сути, ни о чём, становясь если не друзьями, то близкими людьми. Симбиоз дружбы, увлечения, флирта на грани приличий, взращённый в отдельно взятом госпитале, в палате для одного пациента, на седьмом этаже.

В этот раз, за ужином в моей квартире, мы снова беседовали ни о чём, флиртовали на грани и уже за гранью, словно прощупывали воду, отвечали себе и собеседнику на главный вопрос вечера: нет или да.

Помимо моих убеждений, которые едва ли не истерично визжали: «Нет! Нет! Нет!», ведь стоит пустить в свою постель мужчину, как он окажется в сердце, мыслях и жизни, принеся с собой очередное разрушение, существовал ещё один вопрос, ответ на который я хотела бы знать наверняка. А именно: женат ли Алексей?

Он проводил со мной время, пригласил в ресторан, приехал сам, но показатель ли это свободы от уз брака… Жизненный опыт говорил мне, вернее – орал во всю глотку, что для многих мужчин брак – не причина хранить верность. Мне не довелось быть постоянной любовницей женатого мужчины, однако случались одноразовые связи, после которых хотелось отмыться с хлоркой, а чувство непрекращающейся тошноты не проходило очень долго. Ведь то, что для меня было всего лишь ничего не значащей связью, какой-то женщине могло разбить жизнь.

Мне необходимо было точно знать ответ на вопрос, женат ли Алексей, прежде чем решать хоть что-то… Я отчётливо понимала, что внутреннее моральное давление из-за ещё большего падения не перенесу. Прагматичная часть меня отдавала себе отчёт в том, что я не в том положении, чтобы выбирать, но воспитание, помноженное на суровый опыт, подсказывало – я категорически не хочу вступать в отношения с женатым. Пусть они будут поверхностными и недолгими – других не представляла, – я отказывалась даже думать в направлении адюльтера.

– Лёша, ты женат? – спросила я прямо, посмотрев в упор в серые глаза в обрамлении густых ресниц.

– Нет, – он показал правую ладонь без обручального кольца, – уже нет. Год назад, накануне нового года, мы официально развелись.

«Год назад, почти как я», – подумала я, но вслух, конечно, не сказала. Говорить о собственном браке я не была готова даже с психологом, тем более не собиралась с Лёшей. Откровенность с мужчиной неминуемо оборачивается против тебя – этот урок я запомнила на отлично. Повторение – не мать учения, а злая мачеха.

– Почему? – так же прямо продолжила я.

Мы оба были взрослыми людьми. Мне стало важно узнать, чем дышит человек напротив. Догадываться не было смысла и желания. Если бы Лёша хотел задать такой же вопрос мне, он бы его задал, независимо от того, собираюсь я отвечать или нет.

– Не сошлись характерами, наверное. Просто однажды стали чужими людьми, решили не портить друг другу жизнь и нервы. Скорей всего, это было неизбежно. Она тоже врач, гастроэнтеролог. Пока была студенткой, между нами стояла только моя работа, которая была причиной бесконечных конфликтов. Как ты, наверное, заметила, я чаще бываю на работе, чем дома. Не каждой женщине это по нраву, моей это ужасно не нравилось, и я её понимаю: когда она начала работать в полную силу – не понравилось уже мне.

– Ты против того, чтобы женщина работала? – перебила я.

– Не против. Но мы совсем перестали видеться, иногда не встречались неделями. У неё дежурства, у меня… Стоило сказать себе «стоп», пересмотреть свои приоритеты, поменять графики, вернуть былую близость, но ни мне, ни ей уже этого не хотелось. Какое-то время мы жили под одной крышей по инерции, потом развелись и даже не заметили.

– Понятно… – кивнула я.

– Отвечать, почему ты развелась, ты, конечно, не станешь? – с улыбкой спросил Лёша.

– Может быть, позже.

– Тогда потанцуем?

Я оглядела комнату в недоумении. Танцевать? Музыки не звучало, её и включить было не на чем, кроме телевизора. На мой нечаянный жест Лёша достал телефон, провёл по экрану, положил на стол. Заиграла медленная композиция.

– Прошу? – Он встал, протянул мне руки, я кивнула, пошла за ним в центр комнаты.

Зря я это сделала, очень зря. От первого прикосновения пальцев к пальцам меня пробила внутренняя дрожь, когда же мужская ладонь легла мне на талию, настойчиво прижала к сильному телу, я едва не заскулила от прострелившего внизу живота желания.

Горячая волна окутывала моё тело, вместе с мороком вожделения. Дыхание помимо воли участилось. Внутри вибрировало, звенело, просило. Мы сделали всего несколько шагов в танце, а мне стало физически больно от того, насколько сильное желание охватило меня. Невыносимо! Это было невыносимо!

Лёша прижал меня сильнее, опустил ладонь на ягодицу, чувствительно сжал, заставил вздрогнуть, но уже не внутренне, а всем телом. Второй ладонью провёл вверх по спине, задевая пальцами позвоночник – через лёгкую ткань платья это ощущалась отчётливо и невыносимо чувственно – добрался до шеи, погладил у кромки волос, задел чувствительное место за мочкой уха, отчего я глубоко вздохнула и прикрыла глаза в удовольствии.

Мы продолжали странный танец, который больше был похож на тягучую прелюдию. Он изучал моё тело на ощупь, через слой ткани, и это заводило с каждой минутой сильнее и сильнее. Опускал губы к открытым участкам тела, оставлял поцелуи, порой невесомые, а иногда настырные, жадные, голодные.

Прикоснулся к моим губам своими. Провёл языком по верхней, несильно зажал между зубов нижнюю, огладил её, вызывая чувственный, на грани отчаяния стон. Я хотела продолжения, хотела, чтобы его рот точно так же коснулся моих ноющих сосков, сжал зубами, прикусил, оставил след. Хотела, чтобы тяжёлая ладонь опустилась на грудь, чувствительно надавила, заставила меня окончательно потерять голову.

Всё так и случилось. Широкое платье позволило руке Лёши беспрепятственно пробраться под него, расстегнуть замочек, откинуть бюстгальтер в сторону, обхватить отяжелевшую грудь, сжать костяшками пальцев соски, выкрутить их, заставляя меня задохнуться.

Лёша выставил вперёд колено, позволил опереться на него промежностью. Потереться, чувствуя, как влага проникает сквозь бельё, ткань платья, оставляет следы на мужских брюках.

Больше всего на свете я хотела скинуть платье, прижаться голым телом к голому, позволить гладить, ласкать, целовать, прикусывать, щипать себя везде, где только заблагорассудится Лёше. Широко раздвинуть ноги, разрешив ему выбирать, как именно он хочет взять меня, довериться целиком и полностью. Нестись на волнах откровенной, вязко-острой похоти, пока не взорвусь на пике вожделения.

Но все мои желания разбивались о понимание того, что именно Лёша увидит под платьем. То, что он уже видел эти уродливые шрамы, был причастен к их появлению, меня не останавливало. Этот барьер я не могла преодолеть, скорей всего даже не пыталась, спрятавшись в нём, как в коконе.

– Я знаю, что нам нужно, – шепнул Лёша, повернул меня спиной к себе, подтолкнул в сторону стола.

У торца он уложил меня грудью на прохладную поверхность, подложив под грудь ладонь. Ловко, через ткань, поймал сосок, сжал, заставляя почувствовать горячую влагу между ног, которая окончательно промочила бельё и медленно потекла по внутренней стороне бедра.

Я слышала звук пряжки ремня, расстёгивающейся молнии, шелест упаковки презерватива, и от всего происходящего – звуков, запахов, ощущений, – сходила с ума. Когда Лёша немного поправил мои бёдра, приподняв и расставив ноги в стороны, а потом пальцами начал водить по половым губам, нырять внутрь и обратно, я громко застонала, окончательно потеряв стыд.

Вошёл Лёша вместе с громким шлепком по оттопыренным ягодицам, отчего я едва не кончила, и тут же начала насаживаться на член сама, регулируя глубину и амплитуду. После позволила набрать нужную ему скорость, силу фрикций и едва не лопнула от охватившего меня удовольствия.

Давно, очень давно я не испытывала ничего подобного. Скорей всего, никогда не испытывала, потому что к чувству острого, нестерпимого удовольствия примешивался стыд за это самое удовольствие, собственное поведение и тело. А ещё, невесть откуда взявшееся чувство привязанности к человеку, который в тот момент насаживал меня на свой член.

Безумие! Настоящее безумие, которое закончилось ещё более безумным взаимным оргазмом.