23. Безвыходных ситуаций не бывает?

— Так-так, интересно о каком предложении? — спрашиваю я.

— А ты вообще на кого хочешь учиться?

Как-то Валя не особо торопится давать объяснения.

— На кого я хочу учиться? На члена политбюро, разумеется.

— На членский факультет настроился? — смеётся она и закидывает в рот кусочек курицы.

Она тоже взяла чахохбили и теперь с удовольствием жуёт. Я слежу за её красными полными губами. Тоже с удовольствием, между прочим. Она видит, что я не отрывая взгляда от её губ и растягивает их в улыбке.

— Выходит, что так, — тоже улыбаюсь я.

— Иди на экономику в универ, — предлагает она.

— Не, в универе военной кафедры нет, а я хочу в офицеры. Зачем мне в рядовые идти, когда можно сразу в генералы?

— Ну, сразу генералом запаса стать не получится, правда ведь?

— Валя, — качаю я головой, — может, получится, может, не получится… К чему ты клонишь? Объясни мне суть своих странных вопросов и туманных намёков. Ты в меня влюбилась?

— Что? — смеётся она. — Ну ты и наглец, точно про тебя Крикунов говорит.

— Неблагодарный, — качаю я головой. — Он мне ещё и кости за глаза моет. Ну что за человек такой! Вот сколько раз себе говорил, что благими намерениями… ну, ты понимаешь, да? Уволь его, не то он и с тобой так же поступит когда-нибудь.

Разумеется, я дурачусь и говорю это не всерьёз. Куренкова понимает и посмеивается.

— Итак, — намекаю я, что неплохо было бы пояснить, что ей всё-таки надо.

— Итак, — повторяет она, как бы соглашаясь, что пора переходить к делу. — Служба в армии, между прочим, может очень даже пригодиться в строительстве карьеры.

Я жду, когда она расскажет свой гениальный план, но она замолкает и выжидающе смотрит на меня.

— Ну, — киваю я, подбадривая её. — Скажешь ты уже или нет?

— Короче, я предлагаю тебе поступить в вуз на заочное и пойти работать комсоргом на швейную фабрику.

— Работать комсоргом? А разве это не выборная должность?

— Выборная, но выборы я тебе могу гарантировать. Устроим тебя на рабочую должность, но заниматься будешь исключительно общественной работай.

— А кем устроим, швеёй?

— Да, хоть и швеёй, какая разница? — пожимает Валя плечами.

— Хотелось бы иметь красивую запись в трудовой. Швея-моторист стотысячного разряда, например.

— Красоту мы тебе устроим, не переживай. Красота вообще будет тебя окружать с утра до вечера. Знаешь, сколько там девок красивых?

— А вот это решающий вопрос. Разумеется прямо туда я и мечтал отправиться. А если серьёзно, то зачем тебе это?

— Большая фабрика, большая комсомольская организация, — отвечает Куренкова. — Трудовой стаж и хорошая отправная точка.

— Это мне, а тебе что? Радость на сердце?

— Радость, конечно, ты прав. Ну и свои люди в таких местах мне не помешают. Я смогу положиться на тебя, а ты на меня. Зачем все яйца складывать в одну корзину? В бюро тебя не оставят, ведь ты уже скоро не будешь комсоргом школы. А так, очень хороший старт, поверь. Многие руку отдали бы за такую возможность.

— Но ты же не будешь у меня части тела отрезать в оплату? Типа там Осириса из меня делать…

— Не буду, — улыбается она.

— И сколько можно думать?

— До следующей недели. Мне нужно планировать ближайшее будущее, так что не затягивай.

— Хорошо и… спасибо. Правда, спасибо. Но тут момент со срочной службой выплывает. Я армии не боюсь, служить могу. Но время дорого, а тут два года всё-таки. Боюсь, не успею большие дела совершить. Подумать надо, в общем.

— Думай, конечно, — соглашается она накалывая на вилку кусочек мяса, перейдя к шашлыку.

Я тоже заказал шашлык. Ну… так себе, если честно. Кусочки маленькие, сухонькие, явно не «Кавказская кухня». Лучше бы бефстроганов взял…

— Думай, но быстро, — продолжает Куренкова. — Время не ждёт. И, повторюсь, служба в армии для будущей карьеры весьма полезна. Посуди сам, в школе был комсоргом и членом бюро горкома, хоть и внештатным, но тоже хорошо. Награждён грамотами горкома и обкома. Райком тебя тоже наградит, будь уверен. После школы пошёл работать и учиться заочно. Заочно, Егор. Был избран главой комсомольской организации большого предприятия. Отслужил в армии. Во время службы тоже занимался общественной работой. Это тебе Новицкая поможет, я думаю. Раз она до сих пор не прогнала тебя от себя, значит поможет. Кстати, интересно даже, что у тебя за способности такие, что она так долго с тобой не расстаётся. Надо бы и мне проверить при случае. Не откажешь в любезности?

Она смеётся, и я тоже смеюсь, но не отвечаю. Не хватало мне ещё в этом вопросе между молотом и наковальней оказаться…

— В общем, Егор, — завершает она. — Я тебе картину маслом нарисовала. А ты уж сам соображай. Парень ты вроде неглупый, так что реши, что к чему. Тем более, как я понимаю, ты и с родителем моим имеешь дела какие-то. А репутация активного комсомольца, а то и партийца, лишней точно не будет.

Больше мы о делах не говорим. Снова болтаем о кино, музыке и даже живописи, особенно об импрессионистах, чьи работы в изобилии имеются в «Эрмитаже». В этом деле я тот ещё знаток, но надувать щёки и изрекать что-нибудь туманное умею. Я же дитя своей страны, в конце концов, а говорить, чтобы не было понятно мы все учились…

«Мы все учились понемногу

Чему-нибудь и как-нибудь.

Образованьем, слава Богу,

У нас немудрено блеснуть»…

Копирайт ас Пушкин 1830, или какой там…

Перед домом я встречаюсь с дядей Геной.

— Егорка, — окликает он меня. — Ну чё, Баранова зарядил?

— Зарядил, — отвечаю я. — Но это время какое-то займёт.

— Ясно дело, займёт. Я тоже начал кое-какие действия оперативные, раз товарищи по оружию мух не ловят, придётся самому расстараться. Да же? На, держи.

Он достаёт из потрёпанной кожаной папки лист бумаги.

— Это что? — беру я бумагу и начинаю просматривать.

— Донесение, — ухмыляется он. — Передай Суходоеву при случае. Написал, как и обещал, что Джага на тебя напал, а ты вынужден был защищаться. Пусть этот сучонок вызывает повесткой, всё повторю для протокола.

— Ой, дядя Гена, спасибо тебе, дорогой! — жму я ему руку. — Огроменное!

— Пожалуйста, для тебя ничего не жалко, — довольно усмехается он. — И вообще, можешь звать меня папой.

Увидев моё лицо, он начинает ржать.

— Я же сегодня в Загсе был. Знаешь чего они мне сказали?

Я вопросительно вздёргиваю голову.

— Для вас, говорят Геннадий Аркадьевич, всё что угодно сделаем. И без справки распишем дочку вашу. Вон Гайдар в пятнадцать лет уже полком командовал, так что пусть себе женятся, здоровые лоси уже.

Командовал… Знали бы вы все, что его внучок понаделает…

Рыбкин снова хохочет:

— Да не дрейфь, Егорка. Дело-то нехитрое! Ладно, не боись, шучу. Я туда по другому поводу ходил. Из-за Суходоева твоего.

Я жду молча, не желая провоцировать его ещё на какой-нибудь матримониальный прикол.

— Действительно, жениться собрался. На Ивановой Елене Степановне. А вот Сухостоева Антонина, что называется, в списках не значилась. Свадьбы у неё в ближайшее время точно не будет. По крайней мере, в нашем загсе об этом ничего не знают.

— Ага, значит, голову девке задурил что ли?

— С него станется. Хотя, удивляюсь я, ведь ни рожи, что называется, ни кожи, а целых двух невест нашёл. Сладострастник хренов. И это советский милиционер, да? Понимаешь? Куда катится мир… В общем, не знаю, как тебе это поможет, но вот такая информация. Так что давай, Егорка, вперёд и с песней, а я пошёл дочь свою нянчить, чтоб ещё чего не отчебучила. В школе-то у ей нормально всё было?

— Нормально, дядя Гена, нормально.

Вечером перед сном звонит адвокат и сообщает, что утром надо быть у Суходоева. Какого хрена, а? Ну кто так делает! Утром! А заранее сообщить нельзя было? Я вообще-то в школе учусь и должен на занятия ходить. Кто-нибудь слышал об этом?

Только кладу трубку, телефон снова звонит.

— Алло, Смольный! — качает головой папа. — Ты по телефону больше, чем мама разговариваешь.

Ну а что делать, жизнь такая… То адвокат, а то и Цвет, собственной персоной. Честь оказал.

— Послезавтра утром едем в Новосиб, — говорит он безо всяких приветствий и прочих глупостей. — Посмотрим два помещения. В шесть утра стой у подъезда.

Нет, я доучиваться буду вообще или нет? Похоже, нет. Надо директрисе кубок какой-нибудь организовать. И премию… Это последнее, о чём я успеваю подумать, прежде чем провалиться в сон.

Адвокат Яков Арсеньевич Кофман сегодня в ударе и ведёт наступление по всем фронтам, прижимая и тесня заметно сдавшего позиции Суходоева, вызвавшего нас, вообще-то, чтобы сообщить, что дело готово к передаче в суд.

— Это показания нашего свидетеля, — выкладывает Кофман бумагу, исписанную рукой Рыбкина. Он милиционер с безупречной репутацией и, безусловно, его точка зрения должна обязательно быть принятой. Он повторит всё слово в слово перед судом, да и перед вами тоже, если вы примете решение вызвать его, как свидетеля.

Суходоев берёт бумагу и долго читает. Потом поднимает на нас глаза и снова перечитывает то, что там написано. Прочитав, он долго молчит, а потом изрекает:

— Ну, не знаю…

— В смысле? — хмурюсь я. — Чего не знаете?

— Не знаю, поможет ли вам эта филькина грамота.

— Посмотрим, что скажет суд, — пожимает плечами Кофман. — Если, конечно, вы всё-таки решите довести дело до суда.

— Товарищ старший лейтенант, у вас свадьба скоро? — встреваю я.

— Что? — моментально мрачнеет он. — Причём здесь моя свадьба?

— Да не причём, конечно, — соглашаюсь. — Просто вспомнил. Я ведь невесту вашу неплохо знаю.

Он смотрит, не моргая и ничего не говорит.

— А чего не спросите которую?

Суходоев продолжает молчать и, не мигая, глядеть на меня.

— У вас же их две? Невесты.

— Всё? — наконец, выдержав театральную паузу, спрашивает он. — Тогда вернёмся к нашим общим проблемам.

— Думаю, Лена очень сильно расстроится, если узнает, что некая Антонина Сухостоева…

Суходоев прерывает меня, со всей силы шарахнув ладонью по столу. Горит наверное ладонь теперь…

— Я, — цедит он сквозь зубы, — не понимаю, каким образом моя личная жизнь связана с обсуждаемыми здесь вопросами.

Кофман открывает рот, чтобы что-то сказать, но я его опережаю:

— Да никаким. Никаким образом не связана. Также, как и Лена никак не связана с Тоней. Но вся штука в том, что связь обязательно установится. Либо та, либо другая. Понимаете? Жизнь ваша, сугубо личная и непубличная повлияет на ход дела, либо Тоня повлияет на ход подготовки к свадьбе. Я не слишком туманно изъясняюсь?

Рожа у него становится красной, а глаза начинают бегать.

— Сука ты, Брагин, — шипит он. — Думаешь, если испортишь мне жизнь, тебе это поможет? Или, может быть, надеешься, что я ради свадьбы закрою твоё дело?

— Было бы неплохо, — киваю я. — Очень неплохо.

— Дурак ты, — чересчур запальчиво восклицает он. — От меня уже ничего не зависит!

— Хорошо, конечно, жениться на горкомовке, — продолжаю я. — Мало ли что, пригодится воды напиться, да? Может, по службе подтолкнёт, а, может, вкусняшку когда принесёт. Да и так, перед дружками своими пописаться можно. Мол, а вы знаете, кто моя жена? Но только кто подумает об Антонине и её разбитом сердце? Пока ещё целом, конечно, но надолго ли? И, кстати, размер груди, вне всяких сомнений у неё ощутимо больше, чем у Лены.

Уж я-то знаю. Я подмигиваю Суходоеву, а Кофман строит укоризненные гримасы.

— Ну что же, — цедит сквозь зубы старлей, — вашему делу это не поможет. Более того, угрозы только усугубят положение.

— Угрозы?

— Да, это, разумеется угроза… Но вот, что я вам скажу. Бумажка ваша от алкоголика Рыбкина гроша ломаного не стоит, потому что на вас дело за делом заводится. И если не получится по одному, то посажу по другому. Скоро я вас вызову по поводу хулиганских действий в ДК Строителей и причинения вреда здоровью гражданину Михаэлису.

Чего? Мы с Кофманом ошалело смотрим друг на друга. Он-то про Фрица ни сном, ни духом, а вот я удивлён по иной причине. Фриц этот что, всё-таки накатал на меня заявление? Вот гусь! Придётся ему ещё подырявить мягкие места.

Ладно, придумаем что-нибудь. Безвыходных ситуаций не бывает.

Весь день я размышляю о том, что предпринять и что нароют Рыбкин и Баранов. Понятно, что быстрых результатов добиться не получится, а ждать… А ждать не слишком приятно… Вечером я иду на тренировку. Дожидаюсь Трыню и вместе с ним иду в школьный спортзал. Сейчас позанимаюсь и в голове прояснится. Это сто процентов, даже двести.

В нашей секции на сегодняшний день числится десять человек. Скачков велел остановиться и больше новеньких не приглашать, но десять уже неплохо. Не армия, конечно, но боевой отряд санитаров леса сделать можно. И сделаем. Юрка довольно активно этим занимается.

Перед тренировкой Скачков отводит меня в сторонку.

— Скажи-ка, Егор, — говорит он, пристально глядя в глаза, — что это за идея с боевым отрядом? Пацаны между собой переговаривались, вот я и услышал случайно. Это что за бандитизм?

— Виталий Тимурович, у меня тут ЧП было недавно и Юрик мне помог. Мне повезло, что он дома оказался, а так бы неизвестно, чем кончилось.

Я рассказываю об истории с Наташкой и о том, что озабочен тем, что на той дискотеке делается.

— Так ты что же, хочешь приходить и избивать всех, кого сочтёшь хулиганами? Надо было милицию вызывать, а не в драку ввязываться.

— Так там был милиционер, да только порядку больше не стало.

— Не знаю, не знаю. Мне эта идея не нравится. Боевое подразделение я тренировать не буду, имей в виду. Ты здесь за главного, вот и прекрати все эти глупости, иначе занятиям конец. Ясно тебе?

— Так точно, — кисло подтверждаю я.

— Ну вот и молодец. Давай быстро переодеваться!

После занятий мы выхожу из школы вместе с Трыней. Кто-то из пацанов уже ушёл, а кто-то выходит с нами. Мы спускаемся по ступенькам крыльца и Трыня предлагает зайти на школьный двор.

— Смотрите, — говорит он доставая из кармана большой тюбик из-под зубной пасты.

Он расшит снизу и набит газетными обрезками. А сбоку к нему примотана ровная, тонкая и длинная деревянная щепа, лучина

— Это чего, селитра что ли? — спрашиваю я.

— Ага, — кивает он. — Знаешь, как классно! Мы у себя в интернате запускали. Сейчас сам увидите. Настоящая ракета.

Все торопятся и с нами никто не идёт. За школу мы заходим одни. Трыня возится, втыкая щепочку в землю.

— Надо простора побольше, а то вдруг не туда полетит, — поясняет он. — Поэтому на футбольном поле удобнее всего. А то траектория может быть совершенно непредсказуемой.

— Так тебе надо в ракетное училище, похоже, — говорю я немного нетерпеливо.

Мне ракета не особенно интересна, просто не хочу его разочаровывать. Вон как воодушевлён человек. Трыня засовывает руку в карман и достаёт спички.

— Ты сам что ли изготовил? — спрашиваю я.

— Ну да, — кивает он.

— И бумагу в растворе селитры вымочил?

— Не, газету не сам. Есть там у нас один химик. Гляди… Сейчас бикфордов шнур подпалим. Отходи вон туда за…

Договорить он не успевает, потому что к нам быстро приближается несколько человек во главе с чемпионом по борьбе, тем самым, что передавал недавно привет от Фрица.

— Ну чё, Брагин, побазарим? — усмехается он.

Выследили, суки. Значит намерения серьёзные. Наверное, шли за мной от дома до школы… кто-то один, а я даже не удосужился проверить, не топает ли кто следом. Да, расслабился, как ботаник и прощёлкал хвост.

Всего с чемпионом здесь оказывается четверо борцов. Столько мне не одолеть, наверное. Я оборачиваюсь и вижу, как со стороны футбольного поля идут ещё двое. Блин… Ну ладно. Попытка не пытка. Верно, товарищ Берия?

Никогда нельзя говорить, что мол хуже не будет. Хуже может быть всегда. Возможности нашего мира в этом смысле довольно широки…

— А это чё за пацанёнок? — спрашивает чемпион и, глядя на Трыню, продолжает. — Ну-ка, давай ко мне. Иди быстрей! Тащите его сюда!

Двое из команды чемпиона идут к Трыне, пытаясь его схватить. Но он каким-то чудом выворачивается и задаёт такого стрекача, что даже пятки сверкают. Ну и ладно… Вот и молодец… Ещё и бегун. Он-то здесь совершенно не причём. Так что всё правильно.

— А где ваш предводитель? — интересуюсь я. — Не зажила ещё ягодичная травма?

И в этот момент появляется Фриц. Он входит в калитку и не торопясь идёт к нам, основательно прихрамывая. Его бы с одноногим Джангировым в пару поставить.

— Ну что, не ожидал, Брагин? — щерится он. — То-то. Сейчас мы тебя отметелим по полной. Но это не страшно, да? Во всём можно найти что-то приятное. Получишь инвалидность и сможешь уже не работать. Прикинь?

Борцы обступают меня кольцом. Ладненько... Похоже, от судьбы не убежишь, но дёшево я не сдамся…