29. Губы окаянные

Она наклоняется и целует меня… И я задыхаюсь.

Губы окаянные,Думы потаённые,Ой, бестолковая любовь,Головка забубённая.

Меня накрывает водопад чёрных смоляных волос. Сердце замирает, прекращает биться, будто я уже не живу и лишь по инерции продолжаю жадно втягивать воздух, напитанный её сладким и будоражащим ароматом. Стыдно, товарищ подполковник, в ваши-то годы быть таким сластотерпцем.

Она пахнет летним дождём, электричеством и розами. И то, что я сейчас испытываю — никакой не стыд! Вообще нет…

Айгуль отрывается от меня и поднимается на ноги. В лунном свете я вижу её тонкую фигурку, красный лифчик, открытый живот и узкие красные трусики. Даже в темноте они горят огнём кумача. Она прижимает палец к губам, а потом наклоняется и сдёргивает с меня одеяло.

Удовлетворённо кивнув, как бы приветствуя мою очевидную готовность, она одним движением расстилает одеяло на полу и делает знак, чтобы я поднялся. Блин… Ну как я могу отказать девушке?

Я вскакиваю с раскладушки, предательски оглашающей скрипом всю округу. Впрочем, сейчас это уже совершенно неважно. Айгуль бросает мою подушку вниз и одним коротким жестом приказывает лечь на пол.

Я подчиняюсь и опускаюсь на одеяло так, что жёсткая подушка оказывается под поясницей. Она снова кивает и, заведя руку за спину, одним движением срывает с себя бюстгальтер, обнажая юные, острые и задорные грудки.

В льющемся олове лунного света это выглядит эффектно и невыносимо прекрасно. Она чуть наклоняется вперёд и стягивает трусики до колен и они соскальзывают вниз… Стой, не двигайся, я хочу запомнить этот момент, выжечь его в своей памяти, чтобы на смертном одре мне было не так печально. Ведь я видел своими глазами твои острые плечи и набухшие соски, и кустик чёрных прямых непослушных волос.

Айгуль, похожая на ртуть, на жидкий металл, сияющий в тусклом свете, быстро опускается и пытается стащить с меня последнюю защиту и эфемерную возможность уцепиться за здравый смысл. Я охотно ей помогаю и, наконец, избавившись от лоскута ткани, сковывавшего мои чресла, становлюсь свободным и открытым для сегодняшней совершенно сумасшедшей дозы счастья…

Она безбашенной и дикой наездницей, дочерью степей, отдающейся своей природе и древней стихии, усаживается на меня, и я становлюсь пленником безумной, яростной и необузданной страсти.

Дорогой длинною, да ночью лунною,

Да с песней той, что вдаль летит, звеня.

И с той старинною, да с семиструнною,

Что по ночам так мучила меня…

Чем меньше времени остаётся до открытия, тем больше наваливается дел. Такое ощущение, будто кто-то закручивает тугую пружину. Напряжение возрастает с каждой минутой, и это чувствуют все. Просто все.

Открываемся мы в четверг, первого мая. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Миру — мир! Мир, Труд, Май!

Ни Корней, ни Киргиз никак не проявляются, так что мысли о них отходят на задний план, и чувство опасности притупляется. Но вот мысли о дикой ночи с Айгуль остаются довольно яркими.

Нет, она, конечно сама пришла, так что «невиноватая я», как говорится, и всё такое, но если честно, испытываю что-то вроде стыда. Как-то я запутался… Там эта малолетка страдает и, блин, почему-то не выходит из головы. Здесь Лидка в соседней комнате наверняка всё слышала.

Она ведь тоже что-то ко мне чувствует, хоть и знает, что мы… ну… не будем вместе… Нет, ладно, с Лидкой у нас чисто по дружбе, безо всяких обязательств. Она мне тоже небезразлична, но это не то, хотя всё равно неудобно.

Там ещё ревнивица Ирка. С ней, впрочем, тоже понятно, завтра ветер переменится и всё, нет Ирки. Поиграет и бросит. Но, бляха-муха, и к ней у меня есть тёплые чувства. А теперь вот Айгуль… Эта прям зацепила что-то в сердце… Наверное, потому и стыдно…

Что-то со мной не то, короче... Какого хрена вообще меня это напрягать стало? Ладно, отставить нытьё. Выкинуть из головы. Не до баб сейчас.

У нас всё готово. Но я немного волнуюсь. Да, я волнуюсь, потому что хочу, чтобы всё прошло идеально. Чтобы без сучка и задоринки. Хочу, чтобы всем понравилось. Чтобы за этим первым стартом последовало много других стартов.

Поэтому открытие должно быть более-менее грандиозным. Платоныч привёз Юрия Антонова. Сказать ему, Антонову то есть, что под вискарик обертоны его голоса влёт вышибают скупую мужскую слезу и требуют повторить жизнь с самого начала? Не здесь, а там, в будущем, конечно.

Летящей походкой ты вышла за водкой

И скрылась из глаз под машиной «Камаз»…

Это детские перепевочки из прошлой жизни…

Но чтобы раздобыть для него нужное оборудование, пришлось хорошо так побегать. Музыка — это, сцуко, непросто. Помогли Бакс и Прокудин. На нервах, на матах, но всё необходимое достали.

С Айгуль репетировали приветственную речь с японским акцентом. Миша Бакс нашёл японца, который учил, как правильно ломать язык. Я чуть не поседел, но своего добился. Она теперь ручная, странное чувство. Будто обзавёлся собственным диким драконом.

От всего этого голова кругом идёт. Хотел бы я, кстати, чтобы это мероприятие посетила Новицкая, чтобы оценила мой организаторский талант. Меня после этого можно отправлять на управление центральным телевидением, а уж центральным комитетом и подавно. Ну, да ладно, это не сейчас, запланируем на следующую жизнь. И то, если всё пройдёт как надо…

Итак, мы полностью готовы. Да здравствует первое мая, день международной солидарности трудящихся! И… «мы встречаем первомай с красными шарами». Ну, это исключительно от перенапряжения.

Завтра. Уже завтра. Блин, я перед экзаменом в школе милиции так не колбасился. Какого хрена!

Домой из гостиницы едем на такси. Это, конечно, не убережёт от встречи около подъезда, как в прошлый раз, но, по крайней мере, исключит засаду по пути следования. Хотя там и засаду-то негде устраивать, но Лида настаивает. Ну, раз настаивает, я иду ей навстречу. Зачем девушку нервировать?

Приезжаем пораньше. Мы перекусили в ресторане гостиницы, так что можно привести себя в порядок, а потом упасть в постель и в ближайшие несколько часов постараться хорошенько выспаться. Единственное, что мне не нравится в юности, это чувствительность к недосыпу.

Там, в своей действительности мне вполне хватало пяти часов, а сейчас постоянно вспоминается мем: «кажется я знаю, почему Наполеон, спавший четыре часа в сутки был странным, агрессивным и стремился всех убивать».

План на завтра такой. Встать, спокойно позавтракать, не мандражировать и заявиться на место часов в десять-одиннадцать. Открытие у нас в пять, время есть и всё, по большому счёту, готово, но утром уже начнут прибывать сотрудники, работники и участники.

Бакс, разумеется, всех проконтролирует. Но его-то тоже нужно контролировать, правда? Барышни потом отправятся к парикмахеру, а я буду встречать своих друзей-приятелей.

У подъезда никто нас не подкарауливает, в подъезде тоже. Мы поднимаемся домой и начинаем заниматься своими делами.

— Сестры, — говорю я через какое-то время, — а не побаловаться ли нам чайком?

— Кончился чай, — отвечает Лида.

— А кофейком?

Она только фыркает в ответ. Понятно.

— Чай нам просто необходим, — настаиваю я. — И, кстати, что у нас на завтрак?

— Ничего, — пожимает она плечами.

— Ладно, сейчас сбегаю в магаз. Чего купить?

— О, купи торт! — оживает Айгуль.

— Торт? — удивляюсь я. — На завтрак? Какой, интересно?

— А, блин… как ты уже стала говорить… Короче, в нашей булочной не продают. Безе. Это вон там, — она машет рукой в сторону окна. –Надо через двор пройти, а за розовым домом повернуть налево и там такая тропинка будет через сквер. Идёшь по ней до пенька. Его сразу видно. Вот, а за пеньком…

— Так, стоп, по таким ориентирам я не пойду. Хочешь торт, пошли со мной, покажешь дорогу.

Она несколько секунд колеблется, а потом соглашается.

— Ладно, пойдём. Тебе пока объяснишь… Быстрее самой сбегать, в натуре. Пошли скорей тогда уже.

Мы выходим из дому и идём по маршруту Айгуль.

— Это и есть твой скверик?

— Ну а что? Как его назвать ещё? Вот и пенёк, всё как я объясняла.

— Это не сквер, а три тополя на Плющихе. Просто заросли какие-то между домами. Тоже мне скверик.

Мне становится смешно, и делается легко на сердце. Легко на сердце от песни весёлой… Будто бы груз с души свалился, как если бы я сделал какое-то большое важное дело и теперь мог бы просто отдыхать, дрейфуя по полноводной реке отпущенного мне времени.

Странное чувство… Правда странное. Преждевременное. Не ко времени. И не к месту.

Мы движемся по узкой тропинке, проложенной по этому типа «скверику» и, пройдя через следующий двор выходим на улицу прямо к булочной.

— Здесь отличный кондитерский отдел, — говорит Айгуль и улыбается в предвкушении.

Я смотрю на неё новыми глазами, как будто она простая обычная девчонка, весёлая и, может быть даже добрая, лёгкая в общении… Я понимаю, что, наверное, обманываюсь, и мне становится немного грустно.

Жаль её, хорошую, в сущности, девушку, выбравшую дурацкую, нелепую и полную горьких разочарований судьбу. Вернее даже и не выбиравшую, а попавшую на воспитание к родственникам и впитавшую с молодых ногтей романтику лихой жизни.

Я пытаюсь представить её лет через двадцать и не могу, не могу придумать, какой она может стать и что её ожидает в будущем. А потом я представляю, будто мы пара, например, старая супружеская пара, прожившая вместе лет пятьдесят…

— Ты чего? — толкает она меня в бок, прогоняя глупую иллюзию.

— А?

— Передумал что ли? — хмурится Айгуль.

— Чего передумал? — не понимаю я.

— Торт покупать, чего же ещё!

— Передумал? Нет, конечно. Выбирай. А хочешь, давай купим три торта, чтобы у каждого был свой собственный.

— Нет, это тупо. Давай вот этот. Один, но хороший.

Она показывает на нагромождение меренг и крема.

— А ещё чего хочешь? Давай купим ещё чего-нибудь. Хлеба, пирожных, конфет, пряников, сухарей. Чего твоей душе угодно?

— Всё-таки ты малость ку-ку, — смеётся она. — Я сразу поняла, когда тебя только увидела. В самый первый раз ещё.

— Как интересно. И что ты подумала, когда меня увидела? Какое было первое впечатление?

— Я подумала, — делает она вид, будто погружается в раздумья. — М-м-м… Я подумала, что за дистрофан такой? Я его одной левой уложу.

Она смотрит на меня и улыбается.

— Вообще-то ты меня вообще без рук недавно уложила.

— Балбес, — она легко хлопает меня ладошкой по макушке и… краснеет.

Ну надо же, краснеет.

— Я тебе не верю, — говорю я. — Ты что-то другое подумала.

— Может, и другое, — соглашается Айгуль.

— Ну, скажи, что? Мне интересно.

— Нет, — качает она головой. — Не скажу. Ничего хорошего, так что не хочу тебя обламывать.

Она грубо смеётся, чтобы я ни в коем случае не заподозрил, что ей не всё равно или что она, как простая девчонка могла что-то там себе навыдумывать.

— Ну, ладно, не говори. Просто признайся, что сразу на меня запала, — поддразниваю её я.

— Чего? — она начинает хохотать. — На тебя?

— Ага, на меня. Тебе сколько лет?

— Девятнадцать. А тебе?

— Пятьдесят, — ухмыляюсь я.

— Ну, то-то я смотрю, из тебя песок сыплется. А ты? Что ты подумал, когда меня увидел?

— Это когда ты меня украла? Для чего кстати? Хотела сделать своей собственностью? Сохранить только для себя и пользоваться, когда захочешь? Слушай, а где твоя гвардия, кстати? Там же чуваки такие были крутые.

–Во-первых, это не моя гвардия. А во-вторых, ты не увиливай, говори давай.

— Я, подумал? — недоумённо спрашиваю я — Это когда тебя увидел, что ли?

— Блин, Бро! — злится она.

— Ладно-ладно, скажу так и быть. Я подумал, классная тёлочка прям вот вооб…

— Что?! — такое ощущение, что она сейчас взорвётся от гнева. — Тёлочка?! Нет, ты охре…

— Молодые люди, вы стоите или нет? — раздаётся недовольный голос. — Проходите тогда, вон у кассы нет никого.

Мы смотрим на кассу и прыскаем со смеху. Действительно, там уж давно нет никого, а мы тут болтаем, шуры-муры и кто что подумал.

— Извините, — говорю я. — Да мы стоим, конечно... Так что, пряники берём, Чио-Чио-Сан?

Мы выходим из магазина с кучей покупок. Вечереет и сумерки становятся густыми и влажными. Блин, и я чувствую себя мальчишкой…

Мы снова идём по тропе через «скверик» и практически уже выходим из него.

— Айгуль.

— Чего? — она останавливается и, повернувшись, смотрит на меня.

— Нет, ничего, — усмехаюсь я.

И она усмехается, только, в отличие от меня, грустно. Вроде как понимает, да чего там, мы оба понимаем, что это всё вот это, включая нас, лишь фантазия и ровным счётом ничего из этого не выйдет. Не выйдет, но при других раскладах или при других обстоятельствах вполне бы могло. Если бы она, если бы я, если бы мы все… В этом сослагательном наклонении и кроется причина неясной печали и лёгкой весенней грусти…

Всё вы, губы, помнитя,

Ой, всё вы, думы, знаетя,

Ой, дочего ж вы моё сердце

Этим огорчаете.

Но печалиться не нужно. Ведь во всём виновата весна и нервы. Чистая химия и ничего больше — аминокислоты, гормоны, дурацкие серотонины и окситоцины. Просто мы все сейчас немного на взводе. Вот откроемся завтра и всё наладится, станет, как и должно быть. Мандраж уляжется, и жизнь понесётся по накатанной колее, а все глупости останутся в сегодняшнем вечернем тумане.

Айгуль отворачивается и идёт дальше, но сделав несколько шагов внезапно останавливается, и я едва не налетаю на неё. Я выглядываю из-за её плеча и вижу, что дорогу ей преграждает человек.

Очарование вечера моментально тает. Исчезает, потому что человек, стоящий перед нами — это Киргиз. Никто ничего не говорит, но все мы понимаем, ничем хорошим этот вечер закончиться уже не может.

— Здорово, голубки, — наконец, нарушает тишину Киргиз. — Сладенького прикупили? Дело хорошее. Чего празднуете?

Я выхожу из-за спины Айгуль и, сойдя с дорожки, наступаю в грязь.

— Здорово, коли не шутишь, — отвечаю я. — Праздновать пока нечего, все победы ещё впереди.

— Да ну? Надеешься испытать вкус победы? «Вершина мира» или как там у вас называется?

— Да, именно так, — коротко киваю я. — «Вершина мира».

Он ухмыляется.

— Аскар! — вступает Айгуль. — Ты знаешь, что эти опять приходили? Они меня чуть не увезли! Ты же обещал!

— Да знаю-знаю. Весь город уже знает, как вы тут сражались. Ладно тебе, не кипишуй. Всё же хорошо закончилось. Благоприятно, да?

— Ну, как сказать, — отвечаю я. — Благоприятного здесь не так уж и много…

Киргиз качает головой и сплёвывает под ноги. В серой, начинающей сгущаться мгле, он кажется воином надвигающейся тьмы. Грубые ботинки, спортивные брюки, короткая болоньевая куртка, трикотажная шапочка и злое осунувшееся лицо.

— Вот что ты за человек, Бро? — говорит он, глядя в землю. — Поганый ты человек, ничего хорошего нет в тебе.

Адреналин уже бежит по жилам, потому что предчувствие у меня дурное. Чуйка у меня нечасто срабатывает, но когда сигналит, никогда не врёт.

— Я ведь тебя предупреждал насчёт сестрёнки? — спрашивает он вкрадчивым голосом. — Говорил, чтобы ты к ней не прикасался?

— Э! Ты чё гонишь! — злится Айгуль.

— Да ладно, что я не вижу что ли. На вас только глянуть достаточно. Сразу всё видно. Только у него дома баба есть и не одна. Он и со мной-то через бабу схлестнулся. Чё ты в нём нашла вообще? Дура! Он тебя шпилить будет, пока не надоест, а потом, скомкает и выбросит, как фантик от конфетки.

— О, как, — удивляюсь я. — А я думал, мы через пса схлестнулись. Ты ж у меня собаку украл. Что-то с памятью у тебя делается. Тут помню, тут не помню?

— Тебе-то чё? — мечет Айгуль молнии в брата. — Ты мне не отец, правда?

Лицо Киргиза искажает гримаса.

–Этот сучара меня ментам сдал, а ты с ним любовь крутишь. Чё, по-пацански не мог? Сдал меня, паскуда, ствол подкинул. Бабки взял, крыса. И чё, думал просто так соскочить? Где бабки мои? Прям в натуре думал, что я это так оставлю?

— Оставишь, тебе деваться некуда, — говорю я спокойно, а самого колотит, будто сижу на стуле электрическом. — Ты же сам начал по-скотски и теперь что-то от меня хочешь? С тобой только так и можно. Не повёл бы себя как чухан, и не было бы ничего. Сейчас бы в доле был с Цветом по всем проектам. И со мной тоже. Но нет, ты ж, бл*дь, решил беспредельничать.

— С тобой в доле?! — распаляется он, — Да ты же лох! Чмо по жизни!

— Ну, — усмехаюсь я, — по факту как раз получается, что лох это ты. В бегах, без бизнеса, без авторитета. Шавки какие-то конченные тебя ищут, сестру твою притесняют. И кто в этом виноват? Ты сам. А бабосы твои я забрал в качестве компенсации. Надо было жизнь забрать, но не стал. Так что всё, я вопрос закрыл. Хочешь замириться, можем и замириться. Мне от тебя ничего не надо.

Я замечаю, что его тоже трясёт и зуб на зуб не попадает от гнева и адреналина.

— А мне похеру его бабы! — обиженно восклицает Айгуль. — Я сама, слышишь, сама захотела и взяла, то что мне нужно было! Попользуюсь и сама выброшу, когда надоест.

— Замирить ты хочешь, чмо? — зло хрипит Киргиз, не слушая её. — Отсоси у меня, понял? Замирить! Всё, амба тебе, конец фильма. Лох. Замирить он хочет! Сейчас я тебе сначала грехи отпущу, а потом посмотрим, мира ты потребуешь или войны.

В его руке появляется пистолет.

— Э! Ты чего творишь! — восклицает Айгуль.

— Сейчас ответишь, сука, и за сестру мою и за крысиные дела, в натуре!

— Убери!

Но Киргиз уже не ничего не слышит, его захлёстывает волна ярости.

— Отойди, дура! — кричит он. — Отойди я сказал. Амбец тебе, Бро!

Он поднимает руку с пистолетом.

— Амбец тебе, Бро!

Я замечаю его бледность и дикий огонь в глазах. Он стоит в паре шагов. Дотянуться не получится, а ближе он не подпустит.

— Убери ствол, — кричит Айгуль, но Киргиз её не слышит.

У меня по спине стекает струйка ледяного пота. Все чувства обостряются. Совершенно ясно, что он не шутит. Он готов. Он принял решение и теперь ему всё равно, что будет, но он сделает то, что должен. То, без чего сам к себе потеряет уважение.

— Амбец! — опять повторяет он, и я замечаю, как по его виску стекает капля пота.

Его глаза застывают и становятся неживыми, как у чучела в краеведческом музее. А ещё я вижу, как рука, сжимающая рукоять, белеет от напряжения и как указательный палец вдавливается в спусковой крючок.

— Аскар! — кричит Айгуль. — Перестань! Нет! Не смей! Ты слышишь?!

Но он, наверное, и не слышит. Это мужские дела, и остановить криком их невозможно. Да, и поздно уже. Больше нет возможности что-то изменить. Слишком поздно. Палец сдвигает с места тугой крючок и он запускает череду механических взаимодействий внутри пистолета. Острый боёк ударяет в капсюль и тот, пыхнув, воспламеняет порох.

В нескольких граммах пороха скрывается неукротимая энергия. И сейчас, высвобождаясь, она с огромной силой выталкивает небольшой кусочек металла из короткого ствола.

— Нет! — всё ещё кричит Айгуль, думая, что может всё остановить, встав между мной и братом.

Но остановить пулю невозможно. Только если принять её на себя…

Позову я голубя,

Ой, позову я сизого,

Ой, пошлю дролечке письмо,

И мы начнём всё сызнова.

Да пошлю дролечке письмо,

И мы начнём всё сызнова.

Я вижу вспышку. И свою руку, отталкивающую Айгуль. И её тело, медленно валящееся в сторону. И свёртки со сладостями, падающие на землю. И себя. Я вижу себя будто со стороны. Вот я подхватываю её, не давая упасть в весеннюю грязь, но её тело вдруг становится очень тяжёлым, и я опускаюсь вместе с ней на дорожку. Я вижу красную струйку, вытекающую из её приоткрытых губ и ясные чёрные опалы глаз, гаснущие вместе с этим весенним днём.

Губы окаянные,

Думы потаённые,

Ой, бестолковая любовь,

Головка забубённая…