Глава 24

Вера

Белов сумасшедший. Он притащил ее на мост и заставляет смотреть, как к нему какие-то незнакомые, странно одетые люди — на вид обкурившиеся неопрятные хиппи из фильмов про забугорные шестидесятые — цепляют веревки. Еще и денег им собирается дать за это.

С этого моста прыгать запрещено, опасно, но на закате народ сигает с криками ужаса в черную пустоту, прямо вниз, на острые камни. Растопырив руки и доверяя свою драгоценную, единственную и неповторимую жизнь ненадежным, потасканным с виду креплениям и подозрительным людям, их притащившим, которые ни за что не несут ответственности.

Вик купил ей бутылку шампанского, открыл в машине и протянул.

— Отмечать твою погибель?

— Начни с тоста за мое здоровье.

Он тянется к ней, прикрывает глаза, она к нему, трется своей щекой об его. Трется, трется, кожа к коже, душа к душе. Вера его так обнимает, когда он нуждается. Ну и что, что руками нельзя. Зачем ей вообще руки, разве без них она не покажет ему, как сильно он стал дорог?

— Нужен мне, — шепчет ему, а он сильно зажмуривается, но не отвечает. — Очень.

— Я каждый месяц прыгаю, Вер, — говорит Белов. — С парашютом еще несколько раз в год. Мне это надо.

— Адреналин?

Она все трется и трется уже о другую щеку, нежно касается губами. Ну что ему опять не сидится на месте, зачем эти приключения? Все же хорошо было.

— Острые ощущения, — улыбается он, и Вера тут же ловит эту улыбку губами. Она грустная.

За эти недели они провели вместе так много времени, что кажется, уже год встречаются. Дату бы отметить, да не наступила еще ни одна приличная. С Виком неделя идет за два месяца, нужно посчитать и устроить праздник.

Его пальцы сильно сжимают ее ладонь.

— Боишься за меня? Я ж не люблю тебя Вера, ты тоже веди себя так, будто не любишь.

Им обоим уже смешно от этих нелепых слов, прыскают, отворачиваясь. Можно подумать, их потряхивает от потребности скорее прикоснуться к телу другого, даже при короткой, в несколько часов разлуке, потому что они совершенно не любят друг друга. Белов приучил Веру ласкаться языками, что могло бы показаться слишком, даже мерзко еще полгода назад, предложи ей другой мужчина, но он делает это по-особенному, и ей нравится. Втянулась. Отвечает охотно, на равных. Это их секрет — так делать друг с другом.

Вера ему кивает. Разумеется, они облизывают друг друга потому, что не любят. Нисколечко. Ни грамма. Дурак он колоссальный.

Да они расстаются только из-за того, что обоим надо работать, иначе бы дни напролет что-то делали вместе. Потому что комфортно вдвоем. Молчать комфортно, пялиться в разные книги или планшеты, ругаться, мириться — лишь бы вместе. Поодиночке не то. А с другими не хочется. Вере — так точно ни капли. Тошнит при одной мысли позволить к себе прикоснуться другому мужчине. Сразу к нему надо бежать, чтобы дал понять, что по-прежнему нужна. А пока это так — ничего не страшно.

— Дотяни хоть до августа, Вик. Как я без тебя? ВИЧ убьет меня раньше времени.

— Твои мысли тебя убьют, ненормальная. Пошли, посмотришь, как я летаю.

Белов выпрыгивает из машины, Вера выходит следом.

— А сами бы вы рискнули прыгнуть? — спрашивает она с вызовом у поджидающего их мужика неопределенного возраста с неухоженной, заплетенной в косичку козлиной бородкой и недостаточно надежными, чтобы доверить родного человека, веревками в руках.

Рядом толпа зрителей, не менее двадцати подростков. Оказывается, на добровольные прыжки с двадцатиметровой высоты нужно записываться заранее. Оказывается, это дорого и нужно еще очередь отстоять.

Мужчина в поношенной одежде и грязных, рваных китайских кедах усмехается:

— Тебе понравится, кроха, не бойся. Это абсолютно безопасно.

Белова упаковывают, он бегло проверяет крепления и легко запрыгивает на бордюр. Его держат за ноги, пока он стоит и смотрит вниз, на верную смерть.

— Тебя толкнуть или сам? — лениво спрашивает человек с бородой, пожевывая зубочистку.

По-видимому, он тут самый главный. Документы бы его сфотографировать на всякий случай, да вряд ли они у него есть.

— Сам, — отзывается сзади Вера, надеясь, что в Вике проснется хоть чуточку благоразумия и он откажется. Пусть деньги не вернут, ей не жалко. Она готова еще и доплатить, лишь бы отпустили их по-хорошему, не заставляли.

Она зануда, которая не умеет веселиться. Понимает, что ведет себя, как настырная мамаша, которая вот-вот начнет раздражать. Но если с Беловым что-то случится, как она будет жить дальше? Он же держит ее за руку, когда ей страшно. А когда Вера порезала палец на днях, — нож съехал с апельсина — он облизал рану, прежде чем она успела что-то сообразить. Кто еще будет так делать? В нем будто вырвали с корнем чувство самосохранения. Зачем он с ней спит и лезет на этот мост сейчас? Чего ему не хватает?

Может, дело вообще не в ней? Может, он и правда не любит ее, как говорит постоянно? Просто ему нравится ходить по лезвию, возбуждает близость смерти. Может, она в нем ошиблась и Белов просто псих, ищущий возможность прикончить себя поскорее? Адреналиновый наркоман?

От этих мыслей сердце пропускает удар. Вера сжимает кулаки, понимая, что отомстит ему за свои переживания так изощренно, как только сможет. Прямо сейчас. Держись Белов, довел. Сам виноват. Она ему подарит острые ощущения.

Тем временем Вик стоит пару минут, разводит руки широко, оборачивается и широко улыбается. А затем прыгает! Не делает шаг, а именно прыгает вверх и вперед, но не взлетает, как птица, а падает вниз на бешеной скорости несколько секунд, сгибая ноги в коленях. Он кричит что-то вроде: «Яху-у-у!» — а потом висит на веревке и машет ей, пока его тянут вверх несколько сильных мужчин.

— А ты, красотка, следующая? — обращаются к ней. — Белов два прыжка бронировал.

— Не, она не будет. — Оказавшись на земле, Вик поправляет крепления под аплодисменты зрителей, с кем-то здоровается за руку, с кем-то перебрасывается парой слов и показывает жестами, чтобы ему позвонили позже. — Второй прыжок тоже для меня.

— Буду. — Вера решительно выходит вперед, откуда-то берется уверенность, что она обязательно сделает это.

— Эмм, нет, она не будет. — Белов делает шаг назад, не давая снять с себя страховку. — Вер, ты чего? Это же опасно.

— Ты же прыгнул, ничего не случилось. Я тоже хочу летать.

Некоторое время они препираются, Белов повышает голос, пока толпа не начинает скандировать: «Вера! Прыгай! Смелей!» Удивительно организованно и дружно. Неожиданно для себя Вера проникается дружелюбной атмосферой безумных подростков-отморозков (где только их родители?), делает большой глоток шампанского под общие аплодисменты и смело шагает в руки замызганных хиппи, которые поразительно умело и быстро цепляют к ней веревки. Белов все еще держится за свои крепления, но это никого не волнует, ведь есть еще одни.

И вот Вера на краю моста, ее держат за ноги, противно, якобы незаметно ощупывают бедра — хорошо, что она в джинсах. Но сегодня ее и юбка не остановила бы. Она победоносно смотрит на белого Белова, усмехается тавтологии. Ему эта идея не нравится вовсе. Он качает головой, дескать, не надо, слезай. Он не верит, что Вера это сделает. Не верит, что она рискнет.

Риск — это вообще не ее, она из тех, кто просчитывает шаги наперед. Но рядом с этим сумасшедшим пиратом хочется творить нереальное и несвойственное. Она обещала самой себе, что заставит его испугаться.

— Вера, еще не поздно отказаться. Слезай. — Вик старается говорить беспечно, но по глазам видно: злится. Такого в планах не было.

— Ты ж хотел острых ощущений. Переживай за меня, Вик. Чем не ощущения?

Ее взгляд падает на веревку у самого крепления, которая истончилась в несколько раз, видимо, очень старая. Вера трогает ее пальцем, тут же показывает Вику. Сколько сотен людей несчастная вытащила из пропасти? Выдержит ли Веру? Его глаза округляются.

— Страшно, Вик?

Он кидается к ней, но не успевает, потому что Вера делает рывок, прыгает вниз, зажмурившись и сгруппировавшись.

Она летит, наверное, целую секунду, пока ремни не врезаются в ноги и руки и Вера не виснет одна в темноте над пропастью. Вот где она живет последние месяцы — в черной пропасти. А там наверху ждет Белов, который забирает ее с работы, везет к себе в безопасность, где, просто находясь рядом, заставляет хотеть жить любой, даже с вирусом в крови.

Наконец, Веру ему возвращают. Прямо в руки, которые тут же смыкаются на талии. За время, пока ее поднимали вверх, Белов едва не подрался с волосатым мужиком. Разняли, растащили. Она прекрасно видела и слышала, как он кричал, что не проверили оборудование, вырывался, хотел набить тому морду. За что? За то, что сам же ее сюда и привез?

— Я ж говорил, что выдержит. А ты сразу с кулаками. Не хорошо, Виктор, — с обидой говорят откуда-то сзади.

Вик ощупывает ее, целует, трется о ее лоб своим, на котором снова капельки пота, хотя здесь совсем не жарко, даже прохладно, хочется кофту накинуть. Он тут же снимает толстовку, словно читая мысли, кутает Веру, обнимая не только руками, но и ароматом кожи с всегда одинаковой туалетной водой, ее любимой теперь. Больше ничего и не нужно.

— Никогда так не делай, — говорит Белов строго, с надрывом. Глаза вытаращены, внимательные.

Вера прижимается губами к его шее и чувствует, как под кожей бьется жилка. Он ошарашен, словно все еще не верит, что она это сделала и что уже в безопасности. Сжимает ее запястья.

— Никогда не прыгай вниз с моста, мне не понравилось.

— Ты тоже никогда, — шепчет она в ответ, все еще ощущая, как кипит разбавленная адреналином кровь от ужаса и страха.

Каждый день Веры похож на прыжок в пустоту, и каждый вечер она ждет, когда снова окажется в его надежных руках. Каждый ее день — долгое ожидание Белова. Ничего особенного в том, что она только что сделала, в общем-то, и нет, прыгать с веревкой оказалось даже весело и волнующе, ей понравилось. Одиночество во много крат страшнее.

Хиппи снимает с нее ремни и веревку, дергает в месте утончения несколько раз, и та рвется еще сильнее, теперь висит на нескольких нитях. В этот момент у Белова приоткрывается рот, и он, пораженно качая головой, тащит Веру к машине за руку.

— Больше с ними никогда не буду связываться, — бормочет себе под нос.

Потом они долго куда-то едут под агрессивный речитатив из колонок. Вера думает, домой, а нет, оказывается, за город. Едут и едут по каким-то улицам, мимо чужих домов, автобусов с незнакомыми номерами маршрутов.

— Катаемся, — говорит Вик, — расслабься. Не хочу домой.

Они катаются всю ночь, практически молча. Вера допивает шампанское, слушает громкую музыку, следит за дорогой, понятия не имея, где находится. Иногда дремлет, пока Вик стискивает руль, напряженно глядит вперед, подпевая некоторым песням. В какой-то момент, около четырех утра, она окончательно вырубается.

Просыпается резко в семь — смотрит на мобильный. Они все еще в машине, припарковались у закрытого на ночь супермаркета с потертой надписью. Вера сверяется с навигатором и пораженно качает головой: они отъехали на расстояние в сто километров от города. Зачем? Белов спит, неудобно устроившись в своем водительском кресле.

И что ей теперь делать? Ждать десяти утра? Возможно, она бы дала ему еще несколько часов, попыталась бы подремать сама, но хочется в дамскую комнату, а поблизости ни заправки, ни открытого магазина. Вера выходит из машины, осматривается — ничего, где можно укрыться или спрятаться, а автомобили уже ездят мимо, встречаются и редкие прохожие.

— Вик, милый, просыпайся. — Она осторожно трогает Вика за руку.

— А? Что? — Он подскакивает на сиденье, трет глаза, вопросительно оглядывается.

— Мы где?

Кажется, он сам не знает, где они. Помятый, взъерошенный, невыспавшийся и без настроения Белов смотрит в телефон, снова выглядывает из окна, судя по лицу — удивлен не меньше ее, затем кивает сам себе.

— Не пугайся, дела тут есть. Поехали, возьмем кофе на заправке, умоемся и уже сделаем это.

— Сделаем что?

Он заводит машину, и они снова куда-то едут по проселочным дорогам незнакомой ей деревеньки, мимо заборов и домов, которых Вера раньше никогда не видела, объезжая скот, неспешно бредущий вдоль и поперек улиц.

После посещения заправки удается почувствовать себя чуть лучше. Кажется, Вику тоже, он даже пытается выдавить подобие улыбки. Они тянут крепкий черный кофе навынос, несутся в сторону Москвы, но на очередном перекрестке вдруг сворачивают в направлении кладбища.

— Вик? — подает голос Вера. — Может, ты хочешь мне что-то объяснить? Так не сдерживай себя.

Он усмехается.

— Сегодня двадцать первое июля, нужно кое-кого навестить, одного важного для меня человека. Я каждый год к нему езжу. Это традиция.

— Хорошо, давай.

«Кашкай» летит по бездорожью, подпрыгивая на кочках и ямах, Вик резко поворачивает руль, едва вписывается в повороты, не сбавляя скорости, как на ралли. Кажется, он отлично знает этот путь, в навигатор даже и не смотрит.

Через несколько минут Белов тормозит, выпрыгивает из машины.

— Холодно, ты лучше жди внутри, — бросает он и захлопывает дверь.

Еще чего, не будет Вера ждать и смотреть, как он один ходит по кладбищу, выходит следом. Вик, без сомнения, слышит, как закрывается ее дверь за спиной, но не оборачивается, ничего не говорит. Видимо, ему все равно.

Он идет несколько минут вдоль могил, пробираясь между покосившихся оградок, перешагивает через бурьян, Вера не отстает. Наконец Вик останавливается и смотрит на дешевый невысокий могильный камень. Табличка такая маленькая, а надпись мелкая, что приходится подойти совсем близко, чтобы разобрать ее. Белов вдруг широко улыбается, хмыкает, а потом смачно и с чувством плюет. Плюет прямо на могилу. На место захоронения этого важного для него человека, судя по надписи — Чердака Льва Геннадиевича.

Замерев в нескольких шагах, Вера потирает плечи, вдруг становится холодно даже в его толстовке. Крупная дрожь пробегает по телу, аж зубы постукивают, приходится их сжать, а кожу начинает стягивать, как от сухости. Хочется под горячий душ. Сложно поверить в то, что она только что видела. Белов осквернил могилу усопшего.

Вик между тем достает из заднего кармана пачку сигарет, в руке он сжимает зажигалку. Закуривает, глядя на скромный памятник. Курит и смотрит сверху вниз, под ноги, тут же стряхивая пепел.

— Ну что, мразь, лежишь? — говорит так, словно перед ним стоит человек: с вызовом, надменно. — А я вот нет, смотри-ка, хожу, живу, наслаждаюсь каждой минутой. Курю, жру, трахаюсь, кислород, как видишь, усваиваю. В мире и добре. А ты сгнил уже? Или нет? — Белов зачерпывает носком обуви землю, пинает ее прямо на табличку. — Ничего у тебя не вышло, ублюдок. Зря старался, время тратил. Сдох зря. Идем, Вера. Здесь всё.

Он тушит сигарету о камень, бросает окурок тут же и направляется в сторону машины. Приходится почти бежать, чтобы не отстать и не остаться здесь одной. В какой-то момент, на полпути, Вик все же вспоминает, что Вера позади, оборачивается и ждет. Лицо непроницаемо. Он берет ее за руку, ведет за собой, помогая преодолевать препятствия.

В машине сразу врубает печку, музыку, и в город они несутся молча, не обращая внимания на камеры по краям трассы. Дорого Белову встанет эта поездочка, учитывая постоянное превышение скорости.

Впервые за долгое время рядом с ним неуютно. Почему он ничего не говорит?

Должен же понимать, что у Веры есть вопросы. Она их не озвучивает, но это и так понятно. Судя по дерганым жестам и хмурому взгляду, Белов явно не в духе. Она обещает себе дождаться десяти утра, чтобы начать разговор.

Опасливо поглядывает на его напряженное лицо, стиснутые губы, злой взгляд из-под сведенных бровей, на пальцы, стискивающие руль, пытается рассуждать. Ей нужно хотя бы попытаться оправдать Вика.

Сомнений нет, этот мужчина с запоминающейся фамилией Чердак каким-то образом заслужил к себе подобное отношение. Не может быть, чтобы Вик позволил себе столь низкий поступок на пустом месте. Но что может сделать один человек другому, чтобы вызвать желание оскорблять его даже после смерти? Она дословно запомнила слова и интонации, с которыми Белов произносил их, и у нее зародилось страшное подозрение.

Вера почти уверена, что Чердак как-то причастен к пожару, испортившему жизнь Белову. Просто так он не стал бы. Нет, конечно, люди не плюют на могилы других от нечего делать.

Наконец они въезжают в город, а время уже близится к полудню. Может, пора начать спрашивать? Хотя бы осторожно прощупать почву. Не станет Вера делать вид, что ничего не было, — пусть даже не требует такого! Она уже готова открыть рот, как Вик сам выключает музыку. Они приближаются к первому крупному перекрестку на пути, сейчас Белов повернет, и она все скажет.

Но он вдруг резко крутит руль, выводит машину на середину дороги и жмет на тормоз, врубает аварийку. От неожиданности Вера летит вперед, хорошо, что пристегнута, — ремни дергают обратно, возвращают в кресло. Горит зеленый, Белову сигналят объезжающие водители, орут, матерятся.

— Поворот, Вера, — говорит он сквозь зубы, глядя перед собой.

Она замирает, таращится на него.

— Я вижу. Ты что творишь, Вик? Поехали скорее.

Им сигналят и сигналят, «Кашкай» занимает по половине каждой полосы встречного движения. Кто-то бросает пластиковый стакан в окно, который отлетает от стекла, облив машину содержимым.

— Поворот, Вера, — раздраженно повторяет Вик. — Налево ко мне, направо — к Кустову. Ты ж знаешь эту улицу, зачем спрашиваешь? Куда тебя, бл*дь, везти, Вера? — Он смотрит на нее дикими глазами. — Мать твою, налево или направо? — Бьет кулаками по рулю, машина гудит. — В какую сторону, ты скажешь или нет?! Нам сигналят, у меня права отберут за этот маневр. Соображай же быстрее. Мне надо знать именно сейчас.

— Что? — Вера боится дышать, смотрит на него, сердце в груди замирает, а кровь вдруг устремляется к голове, бьет по вискам, щекам, в руках-ногах ее будто вовсе не остается. Их покалывает и щипает вдруг неожиданно сильно. Очень страшно. — Вик, ты чего?

Им сигналят и сигналят, показывают знаки освободить дорогу, пытаются доораться, стучат в окна, высунувшись из своих, но Белов смотрит на Веру, будто не замечая созданного им же бардака.

— Спишь со мной, на свиданки к нему мотаешься. Как тебя понимать, Вера? Ты скажи, как понимать-то, я ж не знаю. Запутался я. Он тебя ждет каждый день, любит сильно, хочет детей тебе наделать, а я на могилы чужие плюю. Каждый год так делаю: прыгаю с моста, потом еду, потом плюю. С трупом разговариваю. Хочешь со мной вот так всю жизнь ездить, Вера, а? Или куда ты хочешь? Ты реши уже. Не получится так, и с ним и со мной. Не выйдет никогда. Либо — либо.

Он в курсе, узнал откуда-то. Глупо было надеяться, что удастся сохранить ее опасный поступок в тайне. И если бы Вера плохо знала Вика, немедленно бы вышла из машины и убежала прочь, потому что очень страшно быть рядом с ним таким — агрессивным. Впервые он испугал ее, да еще так, что дыхание перехватило, словно воздух мгновенно исчез из машины.

Но она его знает. Ни на секунду не забывает, что Белов страшно обожжен, что у него ПТСР и что у него нет веры. А Вера ему очень нужна, он ведь так радуется, когда она о нем заботится. Она должна быть рядом с ним, у Вика должна быть своя собственная Вера. Должна быть непременно!

— Идиот. Налево, конечно. К тебе, — говорит она уверенно, упрямо поднимая подбородок, смотрит в глаза.

Он резко жмет по газам, и машина с визгом срывается с места, подрезая объезжающий автомобиль, поворачивает налево, перестраивается в нужную полосу. Вик откидывается в кресле, расслабляется, далее ведет машину спокойно. Опасная езда ему не свойственна. Сколько раз Вера с ним ездила, он всегда лишний раз перестрахуется да пропустит кого-то. Он не Артём, которому нужно побеждать каждую минуту, в том числе за рулем, пусть даже никто с ним и не соревнуется.

Белов снова сдержан, быстрым движением вдруг вытирает глаза, хотя они сухие и даже не покрасневшие. Если бы он плакал, Вера бы обязательно заметила, она очень внимательно следит за его лицом, ожидая новую вспышку гнева.

Постепенно Вера восстанавливает дыхание, в машине очень тихо, никто не решается включить музыку, впустить в их тишину чей-то чужой голос. Кажется, Белов не собирается больше кричать.

— Прости меня, — наконец говорит она очень тихо.

Он молчит, смотрит на дорогу.

— Пожалуйста, милый, прости меня, — повторяет Вера уже громче. — Я знала, что тебя это заденет, поэтому скрыла. Он хотел поговорить, и я с ним встретилась, пришла сказать лично, чтобы больше не писал и не звонил. Я не хотела тебя впутывать. Вик, пожалуйста, пойми, меньше всего на свете я хочу вас окончательно рассорить.

— Два раза? Вера, так он и со второго не понял. Я говорил с ним, ни хрена он не понял. Или, может, ты хреновенько объясняла? Тебе теперь придется с ним каждый день встречаться, чтобы объяснять и объяснять, да?

— Во второй раз меня обманула Арина, назначила важную встречу, звонила, сказала, дело жизни и смерти. Забронировала столик. А пришел Артём.

Белов молчит.

— Арина о многом не знает, не ссорься с ней из-за меня, хорошо? Я сама с ней поговорю, когда придет время. Вик, я признаю, что полностью виновата. Прости меня, пожалуйста. — Вера опускает лицо на ладони, трет его, вздыхает.

Что еще сказать? Начать оправдываться, рассказывать, как отчаянно Артём старался при их встрече, волновался, аж голос дрожал? Как смотрел на нее с обожанием, ловил каждое слово, спрашивал все время о том, как она поживает, будто ему не все равно и не он оставил ее на улице без средств к существованию и, вероятно, со смертельным вирусом в крови. Вел себя, словно не было последнего непростого года их непонятной семейной жизни. Каждым словом и взглядом он приглашал вернуться назад, в то время, когда только начинал ухаживать и по-настоящему любил. Даже рубашку надел зеленую, как на первом свидании.

«Я так и знал, что тебе повезет», — сказал он, улыбнувшись, когда Вера сообщила, что анализы пока отрицательные. А далее ни слова о брате или острых темах. Не дал ей и рта раскрыть самой.

Рассказать Вику, как дыхание перехватило, когда она увидела Артёма, растоптанного, несчастного, такого большого, могучего и сокрушенного, как он умолял просто послушать, потому что ни у кого больше нет на это времени? И потом два часа не замолкал, в подробностях расписывая, как живет, как лечится, какие планы. Вернее, что нет никаких планов. Про свое одиночество говорил.

Ему кажется, что его опять бросили, как и в тот раз, когда мать ушла. Самая родная и нужная женщина ушла за другим мужиком, родила себе новенького сына, когда он и в школу не ходил еще. Артём каялся, клялся, что поступил с Верой низко из-за того, что раньше не умел ценить женщину и важность ее места рядом с мужчиной. У него ведь с детства заложен стереотип определенного отношения к противоположному полу из-за матери. Так раньше было, пока он не понял, что на самом деле имеет значение. Жизнь умеет учить, ради него она расстаралась.

— Вик, прости меня, я очень тебя прошу.

— Поедем сегодня к Джей-Ви? — вдруг говорит Белов. — За город. Я его отцу сауну строил несколько лет назад, посмотришь, как вышло. Там вечеринка большая. Выпьем, подышим воздухом, на елочки поглядим. Они там до неба, не поверишь. Поплаваешь в бассейне. Поедешь, Вера?

— Мне на работу завтра, ты помнишь?

— К десяти же? Я тебя отвезу, успеем. Он живет не так далеко от Москвы. Не хочу домой ехать, настроение паршивое. Так что, поедешь после сегодняшнего развлекаться со мной?

Интересно, что именно он имеет в виду под «после сегодняшнего»? Или всё вместе?

— Поеду.

Вик кладет ладонь ей на колено:

— Если ты захочешь к нему вернуться, то просто скажи мне.

— Не захочу.

— Просто скажи мне. Пожалуйста, не надо за спиной, ладно?

— Вик, такого не будет. Не о чем даже разговаривать.

— Ладно, Вера? — резко повышает голос Белов, давит интонациями, принуждает к ответу.

Неужели он ей не верит? Ни одному ее слову. Не верит, что выбор давно сделан и вопрос о том, чтобы снова сойтись с Артёмом Кустовым, вообще не стоит. Да Вера лучше в деревню вернется с позором и пойдет варить манную кашу в школьную столовую.

Хорошо, она даст Вику время. Человек, которому для душевного спокойствия нужно раз в год плюнуть на могилу, нуждается в большем количестве времени, чтобы понять очевидные вещи.

Белова сложно упрекать в недальновидности, он живет с Верой одним днем, словно будущего позднее середины августа не существует. Но она-то знает, что если хочет быть с Виком долго, — а она хочет очень сильно — то ей придется стать частью семьи Кустовых. И хорошо бы наладить со всеми хоть какие-то отношения, в том числе и с Артёмом. Она не станет камнем раздора для двух братьев и сестры, не сможет смириться с этой ролью. Но можно ли подобрать слова, чтобы донести сейчас до Вика ее мысли и планы? Лучше выждать.

— Да. Если так случится, я скажу тебе об этом, глядя в глаза. Но ты тоже, если заинтересуешься другой, должен поступить честно. Пообещай, Белов.

— Ты узнаешь об этом первой, будь уверена. У тебя есть купальник, Вера? Если нет, срежем через торговый центр. Хочу, чтобы ты хорошенько поплавала сегодня, а я буду сидеть и любоваться. Именно такое завершение дня мне сейчас нужно.