Глава 13

— Булатов, блин, — всплеснула я руками.

А он закашлялся, сотрясаясь всем телом.

Изменщик, предатель, врун несчастный, и… и тот, кто всю ночь сидел здесь, на моем крыльце. В тонкой майке. А дом-то его вот, за забором, можно было хоть сходить, да одеться потеплее.

Но он не уходил. Сидел.

Вот как его сейчас ненавидеть? Он мне даже ненависть умудрился испоганить!

— Сейчас, посижу пару минут, и объясню тебе все, — с жуткими хрипами, сипами и шмыганьем носом пробормотал Андрей. — Сейчас, кудрявая…

Глаза у него закрылись, тело сотрясла дрожь.

А меня страх прошиб — я ведь ему в аду сгореть желала? Желала, еще как, и вполне искренне, кстати. И вот он горит, пусть не в аду, а в горячке…

«И мало ему!» — вспомнился мне отпечаток губ и запах сладких духов от Андрея — то, что я вчера увидела и почуяла, но он снова закашлялся. Уже тихо, но жутко, долго.

А вдруг и правда сгорит?

Я похолодела. Вспомнились байки, на которые бабуля была щедра — о злом слове, сказанном от души. Это если соседку проклясть, то не будет ей ничего — чужой человек, душа незнакомая, хоть запроклинайся. А вот если человек дорог, в душу ему заглядывала, а потом злые слова бросала, то всякое может случиться.

Ну уж нет!

Я его, конечно, прощать не собираюсь, не такая я жалостливая, но и помереть на моем крылечке не дам. Дотащу его до дома, лекарств своих принесу, и моя совесть чиста.

— Давай-ка, — я присела, обняла Андрея, и потянула наверх, — вставай. Нечего рассиживаться.

— Тебе меня совсем не жаль? — он открыл воспаленные глаза, но поднялся, причем не повиснул на мне, а лишь оперся.

Только глаза снова закрыл.

— Совсем. Домой тебя отведу.

— Здесь останусь, хрен тебе. Я домой, а ты свалишь отсюда. Искать потом придется, — прошипел он, и попытался осесть на крыльцо.

Вот ведь вреднючий какой!

— Булатов, давай-ка потом поговорим об этом. Если не позволишь мне дотащить тебя до своего дома, то я прямо сейчас папе позвоню, он тебя за шкирку оттащит, и меня увезет. Не ускоряй процесс!

— С батей твоим я разберусь. Он умный, не то, что некоторые, — устало бросил Андрей.

И на крыльцо сел снова — не сдвинешь! Вот худой ведь — сухой, мускулистый, но худощавый. А сильный и тяжелый как конь, и ест много, куда только все уходит!

Был бы здоровым, не постеснялась бы, и пнула его. Но больного пинать — так себе идея, даже больного изменщика.

— Не пойдешь домой? — уперла я руки в бока.

— Здесь останусь.

— На крыльце?

— Да, — он потер красные глаза — нижние веки опухли, видно, как тяжело ему сейчас.

— И что, весь день тут будешь сидеть?

— И ночь тоже. Чтобы ты не свинтила.

— В одной майке?

— На мне еще и джинсы, — знакомо ухмыльнулся Андрей. — В одной моей майке, помнится, ты любила ходить. Когда только майка, и больше ничего.

— Еще сильнее заболеешь, — пыталась я воззвать к его разуму — ясно же, что не подниму Андрея, не богатырского я телосложения. — И умрешь!

— И похер. Пусть тебе стыдно будет.

— А если не будет?

— Если тебе плевать, то мне и жить незачем, — Андрей сказал это, вроде, шутливо, но взглянул серьезно. — Не изменял, Лиза, я тебе. И уж точно не ради ништяков за тобой гоняюсь, вернее… ради ништяков, конечно, только не денежных. А еще…

— Хватит, — нахмурилась я.

Вздохнула. Не пойдет Андрей домой, упертый он как баран. Будет мерзнуть, совсем в горячечный бред провалится, но с места не сдвинется. И скорую не вызовет. Принципиально. — Ладно, вставай, — я снова чуть согнулась, обхватила его, только уже за торс.

— Я же сказал, что не собираюсь уходить. Бате звони, полицию вызывай, ОМОН, кого угодно, — раздраженно рыкнул Булатов, за что получил щелчок по носу.

— А я сказала — хватит. Ко мне пойдем. Нечего у меня на крыльце помирать, — как только я это произнесла, Андрей поднялся вполне бодро, только покачнулся, но тут же выправился. — Только не воображай ничего лишнего, — не смогла я не сказать это. — Не бросать же тебя у меня на крыльце.

— Вот и не бросай, кудрявая. Не будь дурой.

Я покачала головой на эту наглость, и повела парня к себе, сама не веря в то, что происходит.

* * *

— Давай скорую вызовем, — в очередной раз взмолилась я.

Андрей лишь крепче схватил меня за руку, и помотал головой. Будто я не скорую тут звать собралась, а Святую Инквизицию.

— Булатов, ты ведешь себя как ребенок!

— Пройдет. У меня всегда так.

— Как так? — положила ему руку на лоб, и ужаснулась — горячий какой. Или у меня ладонь такая?

Вгляделась в его лицо — глаза закрыты, лоб потный. Лежит на моей кровати, сипит.

Тихонько перегнулась через него, и прижалась губами ко лбу. Ну точно, температура, и не слабая.

А Андрей взял, да глаза открыл именно в этот момент, и улыбнулся довольно.

— Я температуру померила. Не фантазируй, — фыркнула я.

— Люблю фантазировать, — мурлыкнул он. — Умирающий пациент и сексапильная медсестра. Температуру поцелуями измеряет, лечит своими способами… продолжай, Лиза, мне все нравится.

Может, добить его, чтобы не мучился?

Я возмущенно запыхтела, и уже хотела нагрубить, но вгляделась в него, и поняла — бредит. Нет, Андрей такое, конечно, и не в бреду может сказать. И не такое тоже, еще похлеще, но сейчас он абсолютно невменяем.

— Отпусти меня, пожалуйста, — попыталась выскользнуть из хватки его руки, удерживающей меня, но Андрей лишь сильнее ее сжал — вот больной, слабый, а силища такая, что синяки стопроцентно останутся. Не особо он сейчас свою силу контролирует.

— Никуда ты не уедешь!

— Да не собираюсь я! За аптечкой дай сходить.

— Не отпущу, — нахмурился Булатов.

— Андрей, ты же хотел сексапильную медсестру, — подошла я с другого бока, даже ласки в голос добавила — сейчас можно, а как выздоровеет, тогда и вернется моя обида на него. — Так давай я тебе ее устрою, но для этого мне нужно сходить за теплой водой и лекарствами. Или скорую вызвать?

— Никуда не пойдешь, — продолжил этот несносный упрямец.

Тогда я всхлипнула. Громко, жалобно. И Андрей открыл глаза.

— Больно, ты так ладонь сдавил, — скривила я губы, и Андрей тут же отпустил, а я отпрыгнула как кенгуру — от кровати и до прохода, сама не знаю, как умудрилась. — Лежи. Я за лекарствами. Ты бредишь.

Андрей нахмурился, но глаза не закрыл. Это даже забавно — то, как он таращится, если бы я сама не знала, насколько это тяжело: держать глаза открытыми, когда они слипаются, и чувство такое, будто в них стеклянную крошку насыпали.

У меня подобное было, когда я грипповала. Но то был вирус, а Андрей… ну здоровый же бык, и вот так его сломила ночь на крыльце?

Я бы даже подумала, что он придуривается, но Булатов не такой уж хороший актер. А если научился так играть, то ему на сцену пора, ведь сам Станиславский, уверена, вскричал бы: «Верю!», глядя на этого умирающего. Так что нет, не притворяется.

И оттого жутко. Лучше бы он снова играл. Тяжело видеть его больным, неприятно. И мысли в голове мелькают абсолютно нелогичные, учитывая все то, что Андрей сделал — что лучше бы это я вот так простыла, и в бреду лежала, а не он.

«Если к вечеру не станет лучше, то вызову скорую, и все тут» — решила я, раскладывая все имеющиеся лекарства на кухонном столе.

Лекарств у меня много, все родственники снабдили, да так, что мне хоть сейчас можно на дому клинику открывать. Или полевой госпиталь… что, впрочем, я и сделала, кажется, впустив этого захватчика.

— Андрей, приподнимись, — я вошла в комнату — он не спал, прислушивался, лицо напряженное — неужели до того горячка довела, что и правда решил, что я сбегу? — Вот, хорошо, — подсунула ему под спину еще подушку. — Это жаропонижающие, выпей, — протянула ему таблетку и стакан теплой воды.

— Да хоть яд, — слабо улыбнулся он, проглотил пилюлю, и закашлялся. — Черт, ненавижу болеть!

Я кивнула, и начала потчевать Андрея лекарствами — заставила выпить ложку мерзкой, сладкой микстуры от кашля, закапала нос, который начало закладывать.

С микстурой было хуже всего — отнекивался как ребенок, чуть ложкой в лоб не дала. И тут же папу вспомнила. Вроде, это уже из анекдотов, но папа у меня именно такой — когда болеет, он невыносим. Даже при легкой простуде он умудряется вытрепать нервы всем домочадцам: стонет, страдает, чуть ли не завещание писать собирается.

Хорошо хоть болеет редко.

Андрей, видимо, из той же категории мужиков — из тех, кто в болезни доводит до белой ручки.

— Уфф, — я откинула спрей для носа на стол, и с укором взглянула на парня. — Теперь спи, сейчас козу подою, суп тебе сделаю, и молока с маслом. Козье молоко жирное и самое то для лечения, сил наберешься.

— Нет, со мной останешься. Не хочу я есть. И молока с маслом тоже не хочу, — скривился он. — Даже на слух мерзко, а пробовать это я тем более не собираюсь.

— Будто в детстве тебя эти не пичкали, — закатила я глаза. — Тебе повезло, что у меня нет собачьего жира. Меня вот им пичкали: глотаешь ложку, и тут же запиваешь крепким чаем.

— Фу, — его снова начало колотить, я подоткнула одеяло, и потянулась к градуснику. — Нет, Лиз, меня не особо лечили. Матери не стало, когда я совсем мелкий был, да и по рассказам Антохи, моего старшего брата, ей дело только до отца было, а не до нас с ним. Тетка только поучать могла: кормила, одевала, и все на этом. Я с ней жить стал, когда мама умерла, а отец ушел к другой бабе. Антоха меня к себе забрал не так чтобы давно. Так что когда я болел, я просто спал. Сейчас сам в ахере, что меня так развезло — вроде часто на улице ночевал, даже зимой, в заброшках спал. Правда, я вискарем тогда грелся, а тут… хер знает.

— Ничего, вылечу, — тело действовало против моей воли. Потянулась к чуть влажным от пота волосам парня, провела по голове, по щеке, и он улыбнулся.

Еще и потерся об мою ладонь.

— Ты как пес, — хихикнула я, и Андрей открыл глаза.

Даже вскочить собрался.

— Пес! Лизка, я ж Булку забрал — помнишь, вместе выгуливали с тобой?

— Чокнутая хаски?

— Да. Она дома у меня, нужно покормить, и…

— И я все сделаю, а ты будешь отдыхать, Булатов, — перебила я строго — с больными и вредными только так и надо. — И бульон будешь пить, и молоко с маслом, и вообще все, что я захочу. Ясно?

— Деспот. Абьюзер, — поддел он меня. — Только, умоляю, не собачий жир! Как я после этого Булке в глаза буду смотреть?

— Дурак, — усмехнулась я.

И продолжила сидеть рядом. А ведь нужно идти Джульетту доить, кормить, чокнутую псинку Андрея проведать — а она именно что чокнутая, как почти все хаски. Бульон готовить, умыться, помыться, дипломом заниматься, и Андреем. Дел много, а я все сижу рядом с ним, хотя парень уже не удерживает силой и не сильно бредит.

Как-то хорошо стало. Уютно. Он в моей кровати, не дерзит почти, без всяких следов помады… нет, я это точно не забуду, но на минуточку ведь можно! Забыть, и притвориться, что все у нас хорошо: приболевший парень и любящая его девушка.

И жалость пробирает. За нее Андрей мне бы голову открутил, если бы понял, что я чувствую, но… никто им не занимался? Брата его старшего я помню — видела пару раз, и, честно говоря, он меня напугал. Молчаливый, весь из себя, словно не из нашего мира, а из того, где все в пиджаках и галстуках. Папа мой, наверное, тоже из этого мира, но он улыбчивый у меня, мама вообще утверждает, что отец — тот еще разгильдяй, а у Андрея…

… брат — сильно старше, суровый такой, сдержанный.

Тетка, которая будто не ребенка растила, а домашнее животное, им ведь тоже — еда есть, дом есть, и довольно.

Матери, отца не было, по сути — никто не занимался Андреем, не лечил, не воспитывал. Сам вырос как-то. Оттого и диковатый такой, наверное. У меня-то вся моя колючесть напускная, вынужденная, мягкая я, по сути, и неконфликтная, но пришлось научиться огрызаться, вот только я этому научилась на первом курсе, а Андрей в самом детстве.

Бедный…

— Лиз, ты чего там вздыхаешь? Думаешь о том, где меня похоронить? — Андрей вздрогнул, проснулся, открыл сонные глаза. — Если что, костюмчик похоронный у меня уже есть, ты его видела.

— Он стремный. Если надумаешь умирать, я похороню тебя в своем платье.

— Точно, из нас двоих абьюзер — это ты, кудрявая.

— Придется тебе долго жить, чтобы не позориться. А то с меня станется на тебя платье нацепить. Так что ты уж переживи меня, будь добр. И больше на похоронную тему не шути, — пригрозила я.

— Слушаюсь, — прошептал он, и прочистил горло. — А теперь давай-ка я объясню тебе все. Лиз, я правда, не хотел тебе это говорить, но это не я у Вити тачку выпрашивал, а он мне ее предлагал. Чтобы я от тебя отстал. Может, дело в его великой любви, а может, ты ему нужна для чего-то другого, но так и было. Ну неужели ты могла всерьез решить, что я тебя на кусок металла променяю? А помада… я объяснял уже. Знаю, выглядит все идиотски, у меня вечно все именно так и получается, но бабу эту я к тебе притащу, и пусть расскажет все сама. Может, ей ты поверишь. Так что…

— Так что хватит, — я прижала ладонь к его губам — сама уже запуталась во что верить, а во что не верить. — Ты будешь спать, лечиться, а я займусь своей козой и твоей Булкой. Спи.