Глава 14

— Вот же чокнутая, — высказалась я, упав на пол.

В очередной раз, между прочим. Всю попу отбила из-за этой Булки, которую кое-кто плохо воспитал. Выросла не хаски, а целый слон. И лапами мне на плечи так и норовит облокотиться, валит на пол, и довольно прыгает вокруг.

— Не безобразничай! — я погрозила Булке пальцем, и с кряхтением поднялась, поглаживая ушибленное местечко.

— Р-рав! В-ав-ав!

— Да сейчас накормлю, — проворчала я.

Забег был нехилый. Джульетта на меня обиделась, смотрела как на вражину. Вымя аж вздулось, и молока теперь море. Сейчас немного постоит, прокипячу, маслица добавлю, и Андрея напою.

— Р-рав-ав-ав! — залилась собаченция, и я достала из микроволновки чуть разогретую еду.

— Прости, подруга. Корма нет, будешь есть то, что ем я. Хозяин у тебя, конечно…

— Рррр-рав! — возмущенно перебила Булка, и толкнула меня своим боком по ногам.

Чуть не сшибла, хулиганка.

— Ладно, не ругаюсь я на твоего хозяина, — проворчала, и поставила миску с едой у холодильника. — Откушайте, сударыня, не побрезгуйте.

Булка с подозрением принюхалась, бросила на меня укоряющий взгляд, и приступила к еде. А я хмыкнула — не дом, а зоопарк.

Козлы и козы, собака вот наглючая, вся в хозяина. И бедная девочка Лиза.

Аминь.

Крокодила не хватает только.

Булка устроила мне «теплую встречу», едва я к Андрею вошла. Бардака уже не было, а я опасалась, даже перекрестилась перед тем, как к нему зайти. Но увидела практически пустой дом — даже мебель Андрей повыкидывал, оставив минимум. Пусто, запах как в нежилом помещении, и единственным украшением — козлик на его кровати. И его я, повинуясь пакостливой натуре, взяла.

А тут Булка. Голодная, обиженная. На меня почему-то обиженная, а не на своего хозяина, который зад на моем крыльце всю ночь морозил, забыв о друге своем меньшем.

Я прокралась в спальню, и положила рядом с Андреем козлика.

— Хи, — прыснула — очень придурковато смотрится здоровенный парень с огромной плюшевой рогатой козой рядом.

На секунду усовестилась — наверное, над больными не принято издеваться, но потерпит. Булатов мне ой как сильно должен за все убитые им нервные клетки. Говорят, что они восстанавливаются, но что-то мне сомнительно — Андрей по ним ядерным оружием бил.

— Не буду думать об этом, — пробормотала я, и принялась за бульон.

Я и правда старалась не вспоминать след от помады, рассказ Вика — все потом. Андрею так легко поверить, что он не виноват, но… он же вечно, получается, не виноват. А так не бывает!

— Не думать! — повторила, и начала мелко шинковать картошку.

Моркови натерла мелко, для густоты, и бросила в куриный бульон с полосками отварного филе. Молоко тоже кипятится, масло ждет своего часа. Я действовала на автомате, то и дело прерываясь на Булку.

Табуретки уронила, на подоконник лапами оперлась, и фиалки чуть не скинула — у меня их аж 2 горшка. Везде свой нос сунула.

— Вся в хозяина, — проворчала я, и Булка радостно гавкнула.

Узнала меня, на удивление, сразу. Я помню, как мы с Андреем гуляли, иногда заходили по вечерам к нему, он брал Булку, и мы допоздна бродили с любопытной псинкой по улицам. Болтали, смеялись над ее проделками — а собака и правда проказливая. Хаски все такие — энергии, чтобы их воспитать, нужна уйма.

Андрею самое то.

Он и бегал с ней на поводке — по десять, пятнадцать километров. Меня звал тоже, но куда мне было бегать? Я на третий этаж поднималась с одышкой из-за любви к жирам и углеводам.

И теперь все это добро — Булка и ее хозяин у меня.

Корми их, пои, лечи… дожили!

— Ты что там ворчишь? — прохрипел Андрей из спальни. Завозился, и рассмеялся вперемешку с кашлем. — Лизка, блин, другана моего притащила?

Я размешала масло в чашке, вошла, и умилилась — Булатов смотрит с насмешкой, она мелькает в воспаленных глазах. А рукой парень обнимает козлика, как дитё игрушку.

— Это не друган, кстати. А подруга. Лизой назвал, — хохотнул он, и снова закашлялся. — С*ка, горло дерет.

— Меньше матерись. Юморист, — вздохнула я, и села на кровать. — Повыше приподнимись, лечить тебя буду.

— Лечи, — он вытянул губы трубочкой.

— Что это ты? — уставилась на него с подозрением.

— Целуй! Лечить же пришла.

— Булатов, блин! Я тебе молока принесла. Пей давай, а то остынет и масло свернется.

Он облокотился спиной об спинку кровати, взглянул в чашку, и покачал головой.

— Я это пить не стану. Думал, ты меня лечить пришла, а не мой мозг.

— Может, тебя выставить отсюда, неблагодарный? Тебя, козла, и Булку, а?

— Может, и выставить. Только уходить я не собираюсь, — нагло заявил он.

— Пей! — попыталась поднести чашку к его губам, но Андрей отвернулся.

Снова и снова уворачивался от чашки.

— Ты себя как ребенок сейчас ведешь.

— А ты больного человека обижаешь.

— Чем это я тебя обижаю? — возмутилась нешуточно, чуть молоко на него не пролила. — Тебя вот выхаживаю, Булку твою приютила — эта хулиганка мне чуть кухню не разгромила, меня уронила раз пять за последний час. Ты не обнаглел ли, дорогой?

— Называй меня любимый, — мурлыкнул Андрей.

— Я буду тебя козлом называть, если ты сейчас же не выпьешь молоко! — рявкнула я, потеряв терпение.

Боже, моей маме памятник нужно при жизни поставить, что отца выхаживала, когда он простывал. Любящий, адекватный папочка превращался в жуткого типа, когда болел. Страдал, отказывался от лечения, находил всем неотложные дела вроде открыть окно, закрыть, снова открыть. Принести воду, потом унести и подогреть, а потом немного остудить, а то слишком теплая. Я его сама стукнуть готова была, а мама-то постоянно при отце была в такие моменты, а не временами, как я и мелкие. И терпела. Только потом у нее глаз немного дергался.

Вот «везет» же мне на такое окружение!

— Выпью, так и быть. Только поцелуй сначала. А потом хоть что давай, — предложил Булатов «компромисс».

— А в лоб?

— Лучше в губы.

— Заразить меня хочешь?

— Кудрявая, это не вирус. Не заражу. Только покусаю маленько, если и дальше будешь отказываться. Я о многом прошу? — он как-то погрустнел. — Один несчастный поцелуй, и все. Мне стопудово легче станет. Или пить ничего не стану, — коварно заметил он. — Ни таблеток, ни молока, ничего. Буду лежать и умирать.

— Андрей…

— Клянусь, — перебил он. — А ты меня знаешь, Лиза. Еще и ночевать на улицу выйду, заболею еще сильнее, и на твоей совести это будет. Но всего этого можно избежать всего-то одним поцелуем.

Вот детский сад, а! Но Андрея я знаю — вбил себе в голову, и плохо будет, умирать будет, но слово сдержит. Такой уж человек. Однако, целовать? А не слишком ли он обнаглел?

* * *

АНДРЕЙ

— Хорошо, Андрей, — ровно произнесла Лиза, и я обрадовался — сейчас поцелует. — Можешь не лечиться. Зря я, конечно, так старалась, время тратила. Если захочешь выйти на улицу ночевать, держать не стану. Молоко, я так понимаю, я зря принесла?

Лиза не кричит, не истерит. Даже не сердится.

Она поднялась с моей кровати, на которой сидела, развернулась, и молча вышла.

Терпеть такое не могу! Некоторые не любят истеричек и скандалисток, а я считаю, что всегда лучше наорать, высказать весь ворох претензий, чем такая вот молчаливая оскорбленная гордость. Причем не наигранная, Лиза и правда оскорбилась.

С трудом поднялся с кровати, и встал, пошатываясь. Черт! Антоха, старший брат, однажды был свидетелем того, как я простыл, и долго подкалывал меня. Что я, дескать, чувствительный как чахоточная девица. С больницей и всей этой чехардой я брата послал, он пожал плечами, и оставил меня в покое.

А вот его жена, Маша, сидела рядом, и пыталась помочь. И на мужа своего злилась, все бурчала, что надеется теперь, что, когда забеременеет — это не сын, а дочь будет. Антону в наказание.

Выругался глухо, злясь на свой организм, не умеющий болеть в половину силы, и выглянул из спальни. Прошел на кухню, и от этого десятка шагов устал, зато увидел, как Лиза стоит спиной ко мне у мойки.

— Ладно, Лиз, давай сюда это молоко. Выпью, — буркнул я.

— Я его вылила, — спокойно ответила девушка, и развернулась ко мне — в руке ее чашка и губка.

Точно, вылила. И помыть успела.

— Ну и зачем?

— Затем, что после всего случившегося ты слишком нагло себя ведешь. Я готова была не поднимать некоторые темы, и помочь тебе с выздоровлением, но ты, Булатов, все границы перешел!

— Вот же вредная ты, кудрявая, — сузил я глаза и перед этими самыми глазами потемнело.

Черт, мне только в обморок грохнуться не хватало. Мужик, блин, называется! Ну почему я, когда болею, в размазню превращаюсь? Брат вон с температурой под сорок частенько впахивал, пока его жена это дело не запретила, а я от банальной простуды в кисель превращаюсь.

Бесит!

И Лиза с ее упрямством бесит!

Ну я и дебил, конечно, что сразу ей о своих догадках по поводу хитросделанного Вити не рассказал. Просто язык не повернулся выложить ей свои неприятные догадки, превратившиеся в уверенность. Помню ведь, как кудрявая себя стеснялась раньше, какой была закрытой из-за какой-то несчастной полноты. Будто это недостаток, пфф. Мне даже нравилось: мягкая была, округлая, румяная. А какая грудь… закачаешься!

Потому и не рассказал, наверное. Не хотел расстраивать, не подумал, что Витёк рискнет со мной схлестнуться после того, как по морде ему надавал. И вот что вышло. Но как, блин, Лиза вообще могла подумать, что я с ней ради каких-то там ништяков?

— Если хочешь суп, кастрюля на плите. Он горячий. Заставлять больше не стану. Вижу, что ты мою заботу пытаешься в иное русло обратить, так что решай сам, — бросила Лиза, и вышла во двор, подозвав Булку.

Булка побежала за ней, бросив на меня презрительный взгляд.

Спелись, блин. А я-то что? Просто хотел, чтобы Лиза оттаяла, чтобы поцеловала. Наладить все как-то. И уж точно не мог подумать, что она на невинную шутку так оскорбится.

— Это из-за гребаной помады, — нахмурился я.

Точно! Лиза же хотела меня поцеловать, она уже готова была. И в глазах ее я предвкушение видел — тянулась ко мне, а затем погрустнела, и будто отвращение мелькнуло на ее лице.

Пересилил себя, встал, достал тарелку позорно дрожащими руками, и налил суп. До края тарелки налил. Он простенький — картошка, курица, морковь, все мелко нашинковано. Лиза обычно с выдумкой готовит, много ее блюд я попробовал, но и этот суп на высоте оказался. Я и сам не заметил, как за первой тарелкой сточил и вторую, еще и с хлебом.

Желая быть хорошим мальчиком, вымыл после себя посуду и протер стол от крошек. Лиза и не подумала вернуться домой, и это все больше злило меня — вся эта ситуация.

Нет уж! Надо что-то делать! Хоть одну проблему, но сегодня решу.

Футболка пахнет потом, несвежая, мятая, но переодеваться я не пошел. Вышел из двора, и сразу увидел Лизу — она ветку Булке кидала, а та и рада бегать за ней, и притаскивать обратно. Обе они меня увидели, и даже не спросили, куда я, и зачем.

— Скоро вернусь, — кивнул я Лизе, проходя мимо нее.

Она неодобрительно покачала головой, да я и сам знаю, как со стороны выгляжу — как пьяный бомж. Иду, качаюсь, мятый весь, всклокоченный. И плевать.

Прошел мимо своего дома, и двинулся дальше. Обернулся, повинуясь порыву — Лиза стоит, и смотрит на меня. Хмуро, осуждающе.

Ничего, дорогая. Скоро все будет.

Доплелся до знакомого дома — калитка открыта, а на крыльце, на котором я имел глупость заночевать в первую же ночь в деревне, сидит любвеобильная женщина с кульком семечек. На ней одно из ее развратных платьев, на лице — вселенская скорбь. Даже несмотря на слабую из-за болезни чувствительность к ароматам, запах перегара я уловил.

— Чего приперся? — процедила она, вскинув голову.

Ее шея исцарапана, на ней алеют засосы. Явно не от мужа следы.

— Слушай… — я замялся, забыв ее имя, но женщина и не подумала мне подсказывать, — понимаю, вчера ты перепила, но моя девушка теперь думает, что я ей изменил.

— Не мои проблемы. Все вы кобели.

Агрессии в ней прибавилось. Вот что за тетка такая?!

Я понял, что мягкостью и уговорами с ней не получится — еще сильнее хамить начнет, такая порода.

— Ошибаешься, это твои проблемы, — прошипел я. — Нехер вчера было на меня вешаться, помадой своей заляпала. И если ты сейчас не пойдешь со мной, и не расскажешь ей все, как было, то я тебе устрою сладкую жизнь, дорогая!

— Женщине угрожаешь? Это я могу тебе устроить, — выплюнула она, дернула ногой, и на крыльцо посыпались семечки и скорлупа. — Приставал к замужней, снасильничать пытался. Может, и снасильничал, — указала она на свою шею. — Поверят мне, а не чужаку. Я тут родилась, мальчик, а ты-то кто таков? Так что вали отсюда, не собираюсь я каяться. Не видишь, занята я?

Она закинула в ярко напомаженный рот семечку, раскусила, и проглотила, кажется, со скорлупой.

Силы взялись непонятно откуда. Нехорошо хватать женщину, и тащить ее силой. И вообще, нехорошо к женщине силу применять, но мне на все эти «нехорошо» всегда было похер. Потому я просто дернул ее за руку, и потащил за собой, выговаривая:

— Вот именно, ты здесь родилась, а я чужак. Явно не ко мне первому пристаешь, а насколько я такие медвежьи углы знаю — здесь все соседи уши греют. Всегда в курсе, кто кому и с кем изменяет, — она перестала возмущаться, и вслушалась, даже сопротивляться перестала. — Или хочешь, чтобы я дождался, пока твой муж вернется, пришел к нему и все рассказал?

— Он тебе морду набьет!

— Уверен, что набьет, — усмехнулся. — Сначала мне, а потом тебе. Или я не прав? Так что, дорогая госпожа нимфоманка, сейчас мы вместе пойдем к моей девушке, и ты расскажешь ей, что между нами было, и чего между нами не было. А затем делай что хочешь!