Глава 34. Филипп

Глава 34. Филипп

Весь день проходит в привычном рабочем ритме: встречи, звонки, документы, обсуждения.

Помощники мелькают перед глазами, суетятся, что-то подсовывают на подпись, но я будто на автомате, физически здесь, а все мысли где-то далеко, с Аней.

Как она там? Как себя чувствует? Чем занята?

За все годы совместной жизни мы никогда не были врозь. Даже в коротких командировках я ощущал пустоту, если Ани не было рядом. А сейчас... она одна. В этом хрупком состоянии, после новости об измене, и я не могу избавиться от тревоги, которая с каждым часом становится сильнее. Я знаю, как глубоко ранил жену, и чувствую, как ей тяжело.

Вечером, после тренировки, забираю Илью.

Он садится в авто, усталый, молчаливый.

В машине оглушающе тихо, словно что-то невысказанное висит в воздухе. И вдруг Илья нарушает её:

- Пап, ты любишь маму? Почему ты ей изменил?

Чувствую, как меня прошибает холодный пот.

Неожиданный вопрос буквально выбивает почву из-под ног.

Определенно, я всех разочаровал, включая себя. Но что говорить? Сделанного не вернешь.

- Когда ты не приехал на матч, был с ней? С Аллой?

Киваю.

Лгать не хочу, это было бы слишком неправильно. И без того заврался по самое не хочу.

Лицо Ильи искажается от боли; сын резко упирается в ладони, дыхание становится тяжелым. Секунда, и я слышу всхлипы.

Как же хочется развернуть время вспять, но это невозможно!

Резко торможу у обочины, выскакиваю из машины и решительно открываю дверь с его стороны. Притягиваю Илью к себе и крепко обнимаю.

Мой подбородок упирается в голову сына, я чувствую, как его плечи дрожат.

- Прости меня, я поступил, как подонок. Безумно сожалею, что сделал такой выбор. Мне так стыдно, что причинил столько боли тебе, Лиле, Ане. Я ошибся. Твою мать, очень ошибся! Я не могу исправить того, что случилось, но надеюсь, что со временем ты сможешь отпустить обиду, что у меня получится доказать, как безумно люблю вас с сестрой. Вы — мои дети, самое дорогое и важное в жизни. Но я не безгрешный, не ангел, и не стану искать оправдания своим откровенно-дерьмовым поступкам. Прости за весь ужас, который тебе приходится испытывать по моей вине. Я был слаб, сбился с пути, похерил то, что являлось самым ценным и значимым, разрушил всё, что сам же и строил. Можешь быть уверен, что безумно тебя люблю, сын, и не хочу потерять.

Илья начинает отбиваться:

- Ты врёшь! Мы тебе не нужны! Почему ты не возвращаешь маму? Почему? Ушел от нас, мечтаешь развестись. Я слышал ваш разговор, ты не собираешься нас возвращать! - его тело напряжено, но потом, как будто не выдерживая, сын всё-таки бросается в мои объятия. Всхлипы прекращаются.

Его слова звучат тихо, но в них столько отчаяния:

- Папа, вы же любите друг друга с мамой. Я так хочу, чтобы вы были вместе. Я прощу тебя, но от этого ничего не зависит... Только мама теперь решает, что дальше будет, убеди её не разводиться.

Крепко сжимаю Илью, четко понимая, что не существует никаких слов и действий, чтобы защитить его от боли, которую причинил.

Внутри меня огромный стыд — за растоптанные надежды, за каждое неверное решение и поступок, которые ранили моих близких. Мне нечего сказать, чтобы всё это исправить. Единственное — время, может быть, сможет залечить их раны, но мне невыносимо думать, что из-за меня останутся шрамы.

Когда мы с Ильей возвращаемся домой, я чувствую, что ему стало немного легче. Сын выплеснул обиды и недосказанности, и теперь между нами исчезла та дистанция, которая появилась после шоу.

Понимаю, что мне еще долго придется заслуживать его доверие, но я к этому готов.

Снимаю обувь и направляюсь на кухню.

Лиля с мамой сидят за столом и готовят домашние пельмени. Мать аккуратно нарезает тесто, а дочь с увлечением кладет в него мясо и ловко загибает в маленькие конвертики.

- Как Аня? Всё в порядке? - задаю волнующий меня вопрос.

- И тебе здравствуй, сынок. Соскучился по жене?

- Переживаю.

- Если переживаешь, напиши. Это нормально — поинтересоваться, как она. Ты ведь не чужой человек. Да, может быть, сейчас всё сложно, но вы всё равно близкие друг другу люди. Возможно, она не ответит, но прочтет твое сообщение.

Я молча киваю и иду в душ.

Вода льётся горячими струями, но мне всё равно холодно.

В голове звучит голос Ани, перед глазами её лицо. Думаю о жене постоянно.

Верил, что станет легче, когда мы поговорим, когда, наконец, обсудим, что нам нужно расстаться, и, может быть, это будет решением, которое успокоит обоих. Но чем больше я об этом размышляю, тем хуже мне становится.

Реально осознаю, что если и дня не могу провести без её присутствия, как же собираюсь жить дальше? Как вообще смогу отпустить её? Всё, что я пытался себе внушить о свободе, теперь кажется настолько далёким и чуждым.

Зачем мне жизнь без моей Ани? Для чего что-то делать, к чему-то стремиться?

Все наши планы и мечты были на двоих, и без жены я вообще не понимаю, куда двигаться дальше. Смысл всей этой работы, денег, карьерных высот?

На ночь решаю остаться в доме.

Как-то не хочется уезжать — будто ещё держусь за остатки привычного уюта, за дыхание семьи, которой, кажется, больше нет.

Дети ложатся около одиннадцати — завтра им в школу, и мама строго следит, чтобы они не засиживались. Мы с ней остаёмся на кухне и разговариваем почти до часу ночи. Спокойно, без спешки, как будто пытаемся отмотать время назад и разобраться, где всё пошло не так.

Потом я поднимаюсь в нашу с Аней спальню.

Как только вхожу — в груди снова вспыхивает жгучая тоска.

Здесь всё дышит ею. Одеяло на её стороне чуть приподнято, как будто жена только что встала. На тумбочке крем для рук, чашка с сердечками, заколка. Мелочи, от которых становится невыносимо.

Я ложусь в постель, тянусь к подушке, которая ещё сохранила запах Ани, и вдыхаю на полную грудь.

- Господи, ну почему я такой придурок? - вырывается во весь голос.

Беру телефон и открываю наши старые фотографии: смеющаяся Аня на берегу моря, сонный взгляд по утрам, её ладонь в моей. Пролистываю, будто отчаянно ищу доказательства, что это было не сном — и что, может, ещё не всё потеряно. Потом перехожу в наши переписки, окончательно себя добивая.

Читаю их снова и снова, как заклинание, и с каждым словом, с каждым ее «люблю» понимаю: без Анны я просто никто.

Около трёх всё же решаю попытаться уснуть.

Лежу, глядя в потолок, с телефоном в руке. Палец замирает над клавиатурой — несколько раз хотел набрать хотя бы пару слов… «Как ты?» или «Скучаю». Но в итоге ни строчки так и не отправляю.

Боюсь тревожить Аню: только подниму ей нервы, уколю в рану, которая и без того болит. Возможно, лучше сохранять между нами тишину.

В груди ноет.

Я надеюсь, она спит. Спокойно, без слёз.

Как только мне удаётся погрузиться в поверхностный сон, пронзительный сигнал мобильного вырывает из полудрёмы.

- Алло?

- Пекарни горят! - кричит в трубке взволнованный голос. - Поджог, Филипп Александрович! Это кошмар…

Подрываюсь, будто меня ударило током.

- Что? Кто это сделал? Какие именно? - мечусь по комнате, на автомате хватая штаны и рубашку.

- Пока неясно, кто именно это устроил, но в обеих пекарнях нашли записки.

- Какие? - сердце стучит так сильно, что гулом отдаётся в висках.

- «Ты разрушил чужую жизнь, теперь на очереди твоя»...