Глава 18

Что бывает страшнее смерти? Ожидание. Те бесконечные секунды, когда ты уже видишь занесённый над тобой топор, но он всё не падает. Ты считаешь удары сердца, каждый из которых может оказаться последним, и ничего не можешь сделать, кроме как смотреть на лезвие, зависшее в воздухе.

Мы с Максом сидели в моём кабинете, глядя на экран телефона, на котором всё ещё светилось сообщение от Глеба: «Мама, нам нужно серьёзно поговорить. Буду дома в 7». Мои руки дрожали так сильно, что я едва не выронила телефон.

– Я поеду с тобой, – голос Макса звучал жёстко, не терпящим возражений. Он нервно барабанил пальцами по столу, глаза метались по кабинету. – Не собираюсь оставлять тебя разгребать это дерьмо в одиночку.

– Нет, – я покачала головой, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. – Это сделает только хуже. Я должна поговорить с ним одна.

– Блядь, Юля, ты не понимаешь! – он вскочил, с такой силой ударил кулаком по столу, что подпрыгнула чашка с кофе. – Эта сука наговорила ему хрен знает что! Ты думаешь, он спокойно выслушает тебя? Он уже поверил ей!

Я смотрела на него, на его искажённое гневом лицо, и внутри всё сжималось от страха. Не за себя – за всё, что происходило с нами, за всё, что ещё предстояло пережить.

– Между нами с Вероникой ничего не было уже больше года, – процедил он, запуская руки в волосы, дёргая их с такой силой, будто хотел вырвать. – И никакого ребёнка нет, быть не может. Она всё врёт, Юля. Всё. Врёт.

Я хотела верить ему. Боже, как я хотела ему верить! Но эти сообщения, которые показала Вероника… Её беременность… Это всё было слишком, слишком реально.

– Я верю тебе, – сказала я, но даже в собственных ушах эти слова прозвучали фальшиво.

– Нет, блядь, не веришь, – он резко развернулся, глаза полыхнули такой яростью, что я невольно отшатнулась. – Я вижу это в твоих глазах. Ты думаешь, что я мог… что я трахал её, пока был с тобой? Что я какой-то ёбаный похотливый кобель, который не может держать член в штанах?

Его слова хлестали, как плеть, но прежде чем я успела ответить, дверь кабинета открылась без стука. На пороге стояла Татьяна, моя коллега. Её взгляд метнулся к Максу, который нависал надо мной, красный от гнева, и глаза расширились в шоке.

– Ой, – она замерла, не зная, как реагировать. – Я… прости, Юля, я не знала, что ты не одна.

Я вскочила, почувствовав, как лицо заливает краска. Макс отшатнулся, сжимая кулаки, но было уже поздно. Татьяна всё видела.

– Просто хотела узнать, как ты после той странной посетительницы, – она перевела взгляд с Макса на меня, и я читала в её глазах всё: удивление, осуждение, любопытство. – Но вижу, что ты… в хорошей компании.

– Татьяна, это не то, что ты… – начала я, но она уже отступала к двери.

– Всё нормально, – она махнула рукой, с фальшивой улыбкой. – Поговорим позже.

Дверь закрылась, и в кабинете повисла тишина, звенящая, как натянутая струна. Я опустилась в кресло, закрыв лицо руками. Вот и всё. Теперь уже всё кончено. К вечеру весь офис будет знать, что уважаемый адвокат Юлия Савельева трахается с мальчишкой, который годится ей в сыновья.

– Отлично, блядь, просто отлично, – процедил Макс, пиная стул, который с грохотом опрокинулся. – Теперь и здесь всё знают. Как будто недостаточно того, что в универе шепчутся!

– Ты ведёшь себя как ребёнок, – я подняла на него усталый взгляд. – Это не решит наших проблем.

Он замер, потом вдруг осел, будто из него выпустили весь воздух. Опёрся о стену, сполз на пол, закрыл лицо руками.

– Прости, – его голос звучал глухо, сломленно. – Я просто… я не знаю, что делать, Юля. Я не хочу тебя потерять. Не могу.

Я смотрела на него, такого потерянного, такого юного, и сердце разрывалось на части. Но что-то внутри меня уже умерло – та безрассудная надежда, что мы сможем быть вместе, несмотря ни на что.

– Я не могу так больше, – прошептала я, чувствуя, как внутри всё скручивается от боли, от страха, от унижения. – Я не могу, Макс.

– Что ты имеешь в виду? – он поднял голову, в глазах мелькнул страх.

– Ты вообще понимаешь, что происходит? – мой голос сорвался на шёпот. – Глеб знает. Мои коллеги узнают. Вероника рассказывает всем, что беременна от тебя. Вся моя жизнь рушится. Всё, что я строила годами – репутация, карьера, отношения с сыном – всё идёт под откос. И ради чего?

– Ради нас, – он вскочил, в два шага оказался рядом, схватил меня за плечи с такой силой, что наверняка останутся синяки. – Юля, блядь, послушай меня! Что бы ни случилось, мы справимся. Вместе. Я не дам ей разрушить то, что у нас есть.

– А что у нас есть, Макс? – я смотрела на него, и внутри всё обмирало от боли. – Несколько месяцев секса? Запретные игры? Ты правда думаешь, что это стоит того, чтобы разрушить всю мою жизнь? Чтобы потерять сына?

– Не говори так, – он отшатнулся, будто я ударила его. – То, что между нами – это не просто секс. Ты знаешь это. И Глеб поймёт, если мы объясним.

Я горько рассмеялась. Как он наивен! Как молод! Ещё бы – в двадцать пять весь мир кажется таким простым, таким понятным. Ещё веришь, что любовь побеждает всё, что есть хэппи-энды, что можно разрушить всё вокруг и построить что-то новое на обломках.

– Что именно мы объясним, Макс? – спросила я, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. – Что его мать спит с его другом? Что весь университет теперь будет шептаться у него за спиной? Что он должен благословить нас и радоваться за наше счастье?

Макс не ответил. Просто смотрел на меня, и в его глазах было столько боли, столько отчаяния, что на мгновение я почти поверила ему. Почти.

– Я должна идти, – сказала я, вставая и собирая вещи. – Мне нужно подготовиться к разговору с Глебом.

– Я поеду с тобой, – Макс загородил мне дорогу.

– Нет, – я покачала головой. – Я должна сделать это одна. И… нам нужно взять паузу, Макс. Хотя бы пока всё не уляжется.

– Паузу? – он схватил меня за плечи, в глазах мелькнуло что-то дикое. – Ты, блядь, издеваешься? Ты рвёшь со мной?

– Я не знаю, – честно ответила я. – Я просто знаю, что сейчас мне нужно спасти то, что ещё можно спасти. А потом… потом посмотрим.

Я направилась к двери, но он схватил меня за руку, с такой силой, что я вскрикнула.

– Я не отпущу тебя, – прорычал он, и его голос звучал так, что у меня мурашки побежали по коже. – Что бы ни случилось, я буду бороться за нас. Даже если весь мир будет против. Даже если ты сама будешь против.

Я вырвала руку, глядя на него с ужасом. Кто этот человек? Как я могла так ошибиться?

– Прощай, Макс, – прошептала я и вышла из кабинета, не оглядываясь.

В приёмной Елена подняла на меня встревоженный взгляд.

– Юлия Алексеевна, вы в порядке? У вас встреча через полчаса.

– Отмени, – сказала я, не останавливаясь. – Отмени всё на сегодня. Скажи, что я заболела.

Я направилась к лифтам, слыша, как Макс выскочил из кабинета, как он громко матерился, пока бежал за мной. Не пытается остановить, просто следует, как тень.

– Юля, блядь, стой! – крикнул он, когда двери лифта начали закрываться. – Мы должны поговорить!

Последнее, что я увидела – его лицо, искажённое гневом и отчаянием, прежде чем двери захлопнулись. И только тогда я наконец позволила себе заплакать. Слёзы текли по щекам, горячие, бесконечные, будто вся боль, весь страх, всё отчаяние последних часов наконец нашли выход.

Внизу я прошла через холл, стараясь не встречаться взглядом с охранником, с сотрудниками, снующими туда-сюда. Вышла на улицу, вдохнула свежий воздух, который показался горьким, как полынь.

Моя машина стояла на парковке, но я не могла заставить себя сесть за руль. Руки дрожали слишком сильно, в глазах всё плыло от слёз. Я достала телефон, вызвала такси. Домой. Мне нужно было домой, в безопасное место, где я смогу собраться с мыслями перед тем, как посмотреть в глаза сыну.

Пока я ждала, телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера:

«Надеюсь, вы хорошо подумаете о том, что скажете Глебу. Он заслуживает знать правду о своей матери».

Вероника. Это могла быть только она. Я представила её – молодую, красивую, с торжествующей улыбкой на лице. Она выиграла. Разрушила всё одним ударом.

Такси подъехало, и я села на заднее сиденье, назвала адрес. Пока машина выруливала с парковки, я увидела Макса, выбегающего из здания. Он огляделся, заметил меня в такси, бросился было следом, но было поздно – мы уже выезжали на дорогу.

Я отвернулась, не в силах смотреть на него. Внутри всё сжималось от боли, от предчувствия ещё большей боли, которая ждала меня дома.

Глеб. Мой мальчик. Мой сын. Что я скажу ему? Как объясню? Как попрошу понять и простить?

Знаете, говорят, что материнская любовь сильнее всего на свете. Что ради детей матери готовы на всё – лгать, красть, убивать, умирать. А я? Я рискнула разрушить связь с сыном ради мимолётного счастья. Ради страсти. Ради иллюзии, что могу быть не просто матерью, не просто адвокатом, а женщиной, которую любят и желают.

Такси петляло по городу, а я смотрела в окно и не видела ничего, кроме собственного отражения – бледного, с красными от слёз глазами, с выражением такого отчаяния на лице, что становилось страшно.

Что будет дальше? Что останется от моей жизни, когда буря утихнет? Смогу ли я собрать осколки и склеить из них что-то новое? Или это конец всему, что я знала и любила?

Телефон снова завибрировал. Макс.

«Ты не можешь просто вот так всё закончить. Я не позволю. Буду ждать у твоего дома. Мы решим это вместе, хочешь ты того или нет».

Я закрыла глаза, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости. Что за право он имеет так говорить со мной? Угрожать? Решать за меня?

Такси остановилось у моего дома, и я расплатилась, не дожидаясь сдачи. Вышла, огляделась – Макса нигде не было видно. Может, он ещё не доехал. Может, передумал. Может, наконец понял, что некоторые битвы не стоят того, чтобы их вести.

Я поднялась в квартиру, разделась, сразу пошла в душ. Стояла под струями горячей воды, пытаясь смыть с себя всё – страх, отчаяние, боль, стыд. Но они не смывались. Они въелись слишком глубоко, в самую кожу, в самую душу.

Выйдя из душа, я завернулась в халат, подошла к окну. Внизу, у подъезда, я увидела знакомую фигуру. Макс. Он всё-таки приехал. Расхаживал взад-вперёд, нервно куря, поглядывая на мои окна.

Я отступила в тень, чтобы он не увидел меня. Внутри всё сжалось от какого-то странного чувства – смеси гнева и отчаяния. Он был таким упрямым, таким самоуверенным, таким убеждённым, что имеет право решать за нас обоих.

Часы на стене показывали 6:30. Полчаса до возвращения Глеба. Полчаса до разговора, который, возможно, разрушит всё, что ещё осталось от моей жизни.

Я села на диван, закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Что я скажу ему? Как объясню? Как попрошу понять?

Звук ключа в замке заставил меня вздрогнуть. Я открыла глаза, взглянула на часы – 6:45. Глеб пришёл раньше.

Дверь открылась, и он вошёл – мой сын, мой мальчик, такой красивый, такой похожий на своего отца. Но что-то в его лице было не так. Что-то новое, незнакомое, пугающее.

– Глеб, – я поднялась, делая шаг к нему. – Я…

– Это правда? – перебил он, и его голос был таким холодным, таким чужим, что я физически почувствовала, как что-то обрывается внутри. – То, что она сказала. Про тебя и Макса. Это правда?

Я могла бы солгать. Могла бы отрицать. Могла бы сказать, что Вероника всё выдумала из ревности, из злости, из желания отомстить.

Но я посмотрела в глаза своему сыну и поняла, что не могу лгать ему. Не после всего, что между нами было. Не после всех лет, когда мы были только вдвоём против целого мира.

– Да, – прошептала я, чувствуя, как мир вокруг меня рушится, осыпаясь острыми осколками прямо на меня. – Это правда.

Его лицо изменилось, исказилось от боли, от гнева, от предательства. Он отшатнулся, будто я ударила его.

– Как ты могла? – его голос дрогнул. – Он мой друг! А ты… ты моя мать!

Я шагнула к нему, протягивая руку, но он отступил ещё дальше.

– Глеб, пожалуйста, выслушай меня, – мой голос срывался. – Это не то, что ты думаешь. Между нами… это не просто…

– Не смей, – он поднял руку, останавливая меня. – Не смей говорить, что это любовь. Это мерзко. Это отвратительно. Это… это предательство, мама!

Слёзы потекли по моим щекам, но я не пыталась их вытереть. Заслужила каждую из них. Заслужила его гнев, его боль, его презрение.

– Она сказала, что беременна от него, – продолжал Глеб, и каждое его слово било сильнее любого удара. – Что он спал с вами обеими. Что вы для него просто… развлечение.

– Она лжёт, – я покачала головой, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. – Макс не… он не…

– Не что? Не спал с ней? – Глеб рассмеялся, но в этом смехе не было ни капли веселья, только боль и горечь. – Ты правда веришь ему? Веришь, что ты единственная? Что для него это не просто игра?

Я молчала. Потому что, честно говоря, я уже не знала, во что верю. Всё, что казалось таким настоящим, таким искренним, вдруг представало в новом свете – сомнительным, шатким, построенным на песке.

Глеб покачал головой, глядя на меня с таким разочарованием, с такой болью, что я физически ощутила, как моё сердце разбивается на осколки.

– Вся группа уже знает, – его голос стал хриплым от сдерживаемых эмоций. – Весь чёртов факультет знает, что моя мать – шлюха, которая спит с моим другом!

Я не помню, как это произошло. Помню только звук – резкий, громкий, как выстрел. Моя рука сама взметнулась вверх, и я со всей силы ударила сына по лицу. Пощёчина прозвучала так громко, что, казалось, её услышал весь дом.

Глеб замер, держась за щеку, глядя на меня с таким шоком, с таким неверием, что мне стало физически плохо. Что я наделала? Боже, что я наделала?

– Глеб, – я протянула к нему руки, но он отшатнулся, как от прокажённой. – Прости меня, я не хотела…

– Не трогай меня, – он попятился к двери, глаза полны слёз и ярости. – Я ухожу. Я не могу здесь оставаться. Не могу даже смотреть на тебя.

– Глеб, пожалуйста, – я бросилась к нему, хватая за руку. – Не уходи. Давай поговорим. Давай…

– О чём говорить? – он вырвал руку, глядя на меня с такой ненавистью, что я отшатнулась. – О том, как ты трахаешься с моим другом? О том, как вы оба лгали мне? О том, как вы сделали меня посмешищем?

– Никто не смеётся над тобой, – прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли.

– Уже смеются, – отрезал он, распахивая дверь. – Прощай, мама. Я позвоню, когда буду готов разговаривать. Если буду.

Он вышел, хлопнув дверью так сильно, что со стены упала фотография – мы с ним, улыбающиеся, счастливые, с его выпускного. Стекло разбилось, осколки разлетелись по полу.

Я стояла, застыв, глядя на дверь, не в силах поверить, что всё это происходит на самом деле. Потом бросилась к окну. Глеб выскочил из подъезда, натыкаясь на Макса, который всё ещё мерил шагами тротуар.

Я распахнула окно, холодный воздух ворвался в комнату. Снизу доносились голоса – громкие, злые, полные боли и ярости.

– Ты, грёбаный ублюдок! – голос Глеба дрожал от гнева. – Ты трахал мою мать за моей спиной! Ты лгал мне прямо в лицо!

– Слушай, Глеб, давай поговорим, – голос Макса звучал примирительно, но я знала эту интонацию – он был на грани. – Это не то, что ты думаешь.

– А что я должен думать? – Глеб толкнул Макса в грудь с такой силой, что тот отступил на шаг. – Что ты влюблён в неё? Что это великая, блядь, любовь всей жизни?

– А если и так? – Макс выпрямился, в его голосе появилась сталь. – Что, если я правда люблю её? Что, если она любит меня? Что тогда?

– Ты больной, – Глеб покачал головой, отступая. – Она в два раза старше тебя. Она моя мать, чёрт тебя дери!

– Мне плевать, – отрезал Макс. – Возраст – это просто цифра. И то, что она твоя мать, не значит, что она не имеет права на счастье.

– Счастье? – Глеб рассмеялся, но в этом смехе не было ни капли веселья. – Ты думаешь, она будет счастлива с тобой? Когда вся эта новизна пройдёт? Когда ты найдёшь кого-то моложе, красивее? Когда ты разобьёшь ей сердце, как сделал с Вероникой?

– Я не разбивал сердце Веронике, – Макс сделал шаг вперёд, и я увидела, как напряглись его плечи. – Она лжёт. Она не беременна. Между нами давно всё кончено.

– Конечно, – кивнул Глеб с горечью. – И мне ты тоже сейчас лжёшь. Потому что врать – это то, что ты делаешь лучше всего.

И тут Макс сорвался. Я увидела, как он бросился вперёд, схватил Глеба за воротник куртки, прижал к стене дома.

– Заткнись, – прорычал он, и даже с шестого этажа я слышала ярость в его голосе. – Ты ничего не знаешь. Ничего!

Глеб оттолкнул его, и в следующую секунду кулак моего сына врезался в лицо Макса. Я закричала, но они не услышали – оба были слишком поглощены яростью.

Завязалась драка – жестокая, отчаянная. Они катались по земле, нанося удары, выкрикивая оскорбления. Кровь на лице Макса, порванная куртка Глеба, грязь, ярость, боль – всё смешалось в один кошмар.

Прохожие останавливались, кто-то пытался их разнять, но они отталкивали всех, продолжая избивать друг друга.

Я бросилась к двери, скатилась по лестнице, выбежала на улицу. К тому времени их уже растащили – двое крепких мужчин держали Глеба, а женщина средних лет удерживала Макса, который рвался продолжить драку.

– Хватит! – закричала я, вставая между ними. – Хватит, оба!

Они замерли, глядя на меня – оба в крови, оба с диким взглядом, оба дышащие так тяжело, будто пробежали марафон.

– Мама, – Глеб вырвался из рук державших его мужчин, сплюнул кровь. – Тебе лучше увести своего… кем бы он ни был. Пока я не убил его.

– Попробуй, сукин сын, – прорычал Макс, тоже вырываясь. – Давай, попробуй!

– Макс, – я повернулась к нему, положила руку на грудь, чувствуя, как бешено колотится его сердце. – Иди домой. Пожалуйста.

– Я не оставлю тебя с ним, – он покачал головой, не сводя глаз с Глеба. – Он не в себе.

– Я в полном порядке, – огрызнулся Глеб, вытирая кровь с разбитой губы. – В отличие от вас двоих.

Люди вокруг смотрели на нас, перешёптывались. Боже, только этого не хватало – публичного скандала прямо у моего дома.

– Глеб, иди к Антону, – сказала я, стараясь говорить спокойно. – Переночуй у него. Завтра поговорим.

– Не о чем нам говорить, – он покачал головой, отступая. – Но не волнуйся, я уйду. Чтобы не мешать вашему… счастью.

С этими словами он развернулся и пошёл прочь, слегка прихрамывая. Я хотела броситься за ним, но Макс удержал меня.

– Дай ему остыть, – сказал он, сжимая моё плечо. – Сейчас он всё равно не станет слушать.

Я повернулась к нему, глядя на разбитое лицо, на порванную футболку, на кровь, засыхающую в уголке рта.

– Поднимемся, – сказала я, чувствуя, как на нас всё ещё смотрят. – Нужно обработать твои раны.

Он кивнул, и мы вместе вошли в подъезд. Поднялись молча, не глядя друг на друга. В квартире я сразу пошла в ванную, достала аптечку. Он сел на край ванны, морщась от боли.

– Снимай футболку, – скомандовала я, доставая антисептик.

Он подчинился, и я увидела синяки, уже начинающие проступать на его груди, на рёбрах. Глеб не щадил его.

– Жить будешь, – сказала я, начиная обрабатывать ссадину на его скуле. – Но выглядишь паршиво.

– Чувствую себя ещё хуже, – он поморщился, когда антисептик коснулся раны. – Но ты бы видела его. Кажется, я сломал ему нос.

– Это не смешно, Макс, – я отступила, глядя на него с горечью. – Мой сын тебя ненавидит. Он меня ненавидит. Всё разрушено.

Макс поднялся, подошёл ко мне, взял за плечи. Его глаза, несмотря на синяк под одним из них, горели тем же упрямым огнём.

– Ничего не разрушено, – сказал он твёрдо. – Да, сейчас всё хреново. Но мы справимся. Глеб остынет, поймёт…

– Уходи! – крикнула я, и этот крик вырвался из самых глубин моей души, сырой, болезненный, полный такого отчаяния, что Макс отшатнулся. – Убирайся из моей жизни! Ты разрушил всё! Всё!

Я захлопнула дверь перед его лицом, заперла на все замки. Прислонилась спиной к двери, медленно сползла на пол.

С другой стороны я слышала его голос – он что-то говорил, что-то объяснял, что-то обещал. Но я не слушала. Я не хотела слышать ни единого его слова.

Знаете, что самое страшное в жизни? Не боль. Не потери. Не страх. Самое страшное – осознание, что ты сама разрушила всё, что тебе дорого. Своими руками. По собственной воле. И никто, кроме тебя, не виноват в этом.

Я сидела на полу в прихожей, среди осколков разбитой фотографии, среди осколков разбитой жизни, и понимала – некоторые вещи невозможно починить. Некоторые раны не заживают. Некоторые мосты, однажды сожжённые, нельзя восстановить.

И всё, что мне оставалось – смотреть, как догорают последние угли того, что когда-то было моей жизнью.