Глава 17

Каково это – чувствовать, как земля уходит из-под ног? Не метафорически, а буквально – когда кажется, что гравитация перестала существовать, и ты падаешь в бездонную пропасть, не в силах за что-то ухватиться? Я испытал это сегодня. И знаете что? Это ощущение страшнее смерти, страшнее любого пиздеца, который я когда-либо переживал.

Я шёл по университетскому коридору, перекидываясь шутками с однокурсниками, пытаясь делать вид, что всё нормально. Что я не провёл полночи, вжимаясь в тело Юлии с таким отчаянием, будто хотел вплавиться в неё навсегда. Что я не просыпался каждый час, чтобы убедиться, что она всё ещё рядом. Что я не трясся от ужаса, думая о том, что эта сумасшедшая сука Вероника может выкинуть.

Лекция по гражданскому праву закончилась, и я задержался, обсуждая с профессором какую-то мелочь. Потом долго собирал вещи, чувствуя странное нежелание покидать аудиторию. Будто внутренний голос орал: не выходи, там пиздец, там всё рухнет.

Зря я не послушал.

Она стояла у входа в университет, прислонившись к колонне с таким видом, будто имела полное право там находиться. Солнце било ей в спину, окружая силуэт золотистым ореолом. Но в ней не было ничего святого. Ни одной блядской капли.

Вероника.

Я замер, как вкопанный, чувствуя, как кровь отливает от лица. Какого хера? Просто какого хера она здесь делает? Она не могла найти меня здесь, в Питере, в моём университете. Но она стояла – живое воплощение моего худшего кошмара.

Мой первый инстинкт – развернуться и съебаться. Скрыться в глубинах здания, где она не сможет меня найти. Но ноги словно приросли к земле. Я стоял и смотрел, как она улыбается, заметив меня, и эта улыбка заставила мой желудок сжаться в болезненный комок.

– Максик, – её голос, звонкий и фальшиво-радостный, резанул по нервам как тупая пила. – Не ожидал увидеть?

Я сделал глубокий вдох, пытаясь успокоить бешеный пульс, и пошёл к выходу, намереваясь пройти мимо. Пошла она нахрен. Но эта дрянь преградила мне путь, положив руку на грудь, будто имела право прикасаться ко мне.

– Ника, какого хрена ты здесь делаешь? – мой голос звучал как наждак по стеклу.

Она рассмеялась, но этот смех не коснулся её глаз. Они оставались холодными, расчётливыми, как у змеи перед броском.

– Что, не рад видеть старую подругу? – она наклонила голову, изучая меня с таким вниманием, что захотелось въебать ей по роже. – А ведь когда-то ты говорил, что любишь меня. Помнишь?

Я почувствовал, как внутри всё закипает от бешенства. Ярость поднималась, как волна цунами, грозя смыть всю мою выдержку.

– Это было сто лет назад, и я давно забыл, – отрезал я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Что тебе нужно? Быстро говори и съёбывай.

Её улыбка стала шире, но в ней не было ни капли тепла – только яд, который она готовилась выплеснуть.

– А может, мне просто захотелось увидеть человека, который клялся мне в вечной любви, а потом сбежал трахать женщину вдвое старше него? Как она в постели, Макс? Лучше меня? Она хоть помнит, что нужно делать, или ты показываешь?

Её слова ударили под дых, выбивая воздух из лёгких. Я чувствовал, как холодный пот течёт по спине, как кровь грохочет в ушах так, что я почти оглох.

– Заткнись, сука, – процедил я сквозь зубы, оглядываясь по сторонам. Несколько студентов с интересом наблюдали за нами, и это усилило мою ярость стократно. – Ты нихера не знаешь, о чём говоришь.

– Да ладно, – Вероника подошла ещё ближе, и запах её духов, который я давно забыл, теперь заставил желудок скрутиться. – Я знаю всё о твоей драгоценной Юлии Александровне. Адвокат, сорок три года, сын-студент… как его? Глеб, верно? Красивый мальчик, кстати. Очень на маму похож.

Моё сердце рухнуло в пятки. Она знала. Блядь, она знала всё. Имя Юли. Возраст. Глеба. Она даже видела его? Что за хрень?

– Ты следила за мной? – выдавил я, чувствуя, как меня начинает трясти от бешенства.

– Нет, просто посмотрела твой телефон, когда ты приезжал в деревню, – она пожала плечами с такой небрежностью, будто речь шла о погоде. – Ты всегда был беспечным, милый. И кстати, я тогда же сделала копию твоих контактов. Современные технологии – чудо, правда?

Воспоминание обрушилось на меня, как удар под дых. Мой последний приезд в деревню. Я оставил телефон на столе, когда пошёл в душ. Эта сука, должно быть, просмотрела все мои сообщения, контакты, фотографии. Всё.

– Ты ёбнутая психопатка, – прорычал я, чувствуя, как мускулы на шее напрягаются от ярости. – Какого хрена ты лезешь в мою жизнь? Ты что, совсем с катушек съехала?

– В твою жизнь? – её глаза сузились, и я увидел в них такую ненависть, что на секунду оторопел. – А как насчёт моей жизни, Макс? Той, которую ты разнёс вдребезги, когда ушёл? Когда ты просто исчез из моей жизни, не сказав ни слова, и свалил к своей взрослой шлюхе?

Что-то щёлкнуло у меня в голове. Красная пелена ярости затуманила зрение. Я схватил её за руку, с силой сжимая запястье, и притянул к себе так близко, что мог видеть каждую ресницу.

– Никогда, – прошипел я, чувствуя, как каждое слово обжигает горло, – никогда не смей так говорить о ней. Ты не достойна даже произносить её имя, поняла, сука?

Она не испугалась. Наоборот, улыбнулась шире, будто именно этого и добивалась.

– А то что? Ударишь меня? Давай, Макс. Покажи, каким ты стал. Покажи, чему тебя научила твоя трахалка в возрасте. Я уверена, Глебу будет интересно узнать, как его друг относится к женщинам.

Я отпустил её, отшатнувшись, как от удара. Меня колотило. Буквально колотило – руки, ноги, даже зубы стучали от едва сдерживаемой ярости. Ещё никогда, никогда в жизни я не хотел ударить женщину. Но сейчас… сейчас я был на волосок от того, чтобы размазать её по стене.

– Убирайся нахрен, – выдавил я, делая шаг назад. – Просто съебись из моей жизни, и я забуду, что ты существуешь.

Она потёрла запястье, на котором уже начали проступать красные следы от моих пальцев, и её взгляд стал холоднее льда.

– Я уйду, – сказала она тихо. – Но сначала закончу то, что начала. Твоя старая шлюха узнает, каково это – потерять всё. А ты будешь смотреть и страдать, как страдала я.

С этими словами она развернулась и пошла прочь, оставив меня стоять посреди университетского двора, с ощущением, что мир вот-вот рухнет мне на голову.

Я бросился к парковке, где стоял мой старый "Фольксваген". Руки так дрожали, что я с трудом попал ключом в замок. Завёл мотор, который заревел, как раненый зверь, и выжал педаль газа до пола, выруливая на дорогу.

Пока я мчался через город, нарушая все мыслимые правила, я без конца набирал номер Юли. Гудки. Бесконечные, мучительные гудки. Она не брала трубку, и с каждой секундой я чувствовал, как внутри всё сжимается от ужаса.

– Ответь, блядь, ответь, – хрипел я, прижимая телефон к уху так, что стало больно. – Пожалуйста, Юля.

Ничего. Только холодный голос автоответчика: "Абонент временно недоступен…"

Меня накрыл такой приступ паники, что на секунду потемнело в глазах. Я едва не пропустил красный свет, резко затормозив на перекрёстке. Сердце колотилось как бешеное. Что, если Вероника уже добралась до неё? Что, если она уже нашла Глеба? Что, если прямо сейчас рушится всё, что было между нами?

Я гнал по улицам Питера, лавируя между машинами, выжимая из старой развалюхи всё, на что она была способна. Прохожие оборачивались на визг тормозов и рёв мотора, но мне было насрать. Насрать на них, на их осуждающие взгляды, на весь грёбаный мир. Мне нужна была только Юля.

Я притормозил у здания, где располагался её офис, оставив машину прямо у входа, плевать на штраф. Выскочил из салона, даже не заглушив двигатель, и бросился внутрь. Лифты все стояли на верхних этажах. Сука! Я рванул к лестнице, перепрыгивая через ступеньки по две, по три за раз.

На шестой этаж я взлетел, хрипя, как загнанная лошадь, с колотящимся сердцем и ощущением, что вот-вот сдохну от нехватки воздуха. Распахнул дверь в приёмную и замер.

Вероника сидела там, скрестив ноги, с лёгкой улыбкой на губах. Будто ждала меня. Будто знала, что я примчусь как собака на свист.

– Опоздал, милый, – сказала она, поднимаясь и одёргивая юбку. – Мы с Юлией Александровной уже мило побеседовали. Такая интересная женщина. Немного старовата для тебя, но… у каждого свои вкусы.

Я почувствовал, как внутри что-то обрывается. Буквально – колени подкосились, и я схватился за стену, чтобы не рухнуть.

– Что ты ей наговорила, дрянь? – голос сорвался на рык.

– Правду, – она пожала плечами, проходя мимо меня к выходу. – Что ты любишь молоденьких. Что я была твоей девушкой, пока ты не решил поразвлечься с женщиной постарше. Что это просто игра для тебя. Что я беременна от тебя.

Последние слова ударили под дых так, что я задохнулся.

– Что?! Какого хрена ты несёшь?! – я схватил её за плечи, встряхнул, как тряпичную куклу. – Ты же врёшь! Ты грёбаная лгунья! Между нами ничего не было уже сто лет!

Она не испугалась. Только рассмеялась мне в лицо, и этот смех был похож на скрежет металла по стеклу.

– Конечно, вру, – сказала она, глядя мне прямо в глаза. – Но она-то этого не знает. И Глеб не узнает. Он просто подумает, что его мамочка – шлюха, которая отбила парня у беременной девушки. Представляешь, как ему будет больно?

Меня затрясло. Всего затрясло – руки, ноги, даже зубы стучали от переполнявшей меня ярости. Я отпустил её, понимая, что ещё секунда – и я просто размажу эту тварь по стенке.

– Ты больная, – выдавил я, пятясь от неё, как от ядовитой змеи. – Полная психопатка.

Она поправила ворот блузки и улыбнулась – торжествующе, победно.

– Знаешь, что самое забавное? – сказала она, направляясь к двери. – Я показала ей фотошоп наших якобы интимных сообщений. Показала, как ты якобы писал мне все эти месяцы, пока был с ней. Какими словами описывал свою "старушку". Ты бы видел её лицо, Макс. Это было бесценно.

Я застыл, чувствуя, как кровь отливает от лица. Это был удар ниже пояса. Удар, от которого не оправиться.

– Это всё ложь, – процедил я сквозь зубы. – Я никогда не писал тебе. Я даже не думал о тебе ни секунды с тех пор, как уехал из деревни.

– Ну, конечно, – её глаза сузились, и на мгновение мне показалось, что в них блеснули слёзы. Но нет – только холодная, расчётливая ненависть. – Ты даже не удосужился попрощаться. Просто исчез. И за эту ошибку ты заплатишь. Вы оба заплатите так, что мало не покажется.

Она ушла, оставив меня стоять посреди приёмной с ощущением, что мир рушится. Я смотрел на дверь кабинета Юлии, не решаясь войти. Что я скажу ей? Как объясню? Как заставлю поверить, что Вероника – лживая сука?

Секретарь пялилась на меня, как на грёбаное шоу. Она явно слышала наш разговор, но мне было насрать. Сейчас важна была только Юля.

Собрав всю свою храбрость, я постучал в дверь кабинета. Тишина. Потом – тихий, усталый голос:

– Войдите.

Я вошёл, чувствуя, как сердце долбится о рёбра, как пересыхает во рту, как подкашиваются ноги. Юля сидела за столом, прямая, как статуя. Её лицо было белее мела, глаза – покрасневшими, будто она плакала. Но сейчас в них не было слёз – только холод и какая-то мёртвая решимость.

– Юля, – начал я, делая шаг к ней.

– Не надо, – она подняла руку, останавливая меня. – Просто не надо, Макс.

– Что она тебе сказала? – я застыл посреди кабинета, чувствуя себя грёбаным чужаком. – Что бы ни сказала эта сука, она лжёт. Она всё врёт, Юля!

– Не уверена, – её голос был таким спокойным, таким безжизненным, что у меня внутри всё скрутило. – Она показала мне ваши сообщения. Очень… интимные.

Я похолодел. Сообщения? Какие, чёрт возьми, сообщения?

– Юля, я не писал ей ничего после возвращения из деревни, – сказал я, чувствуя, как паника поднимается внутри меня, затапливая сознание. – Клянусь тебе, она всё наврала!

– Я говорю не о недавних сообщениях, – её глаза встретились с моими, и в них была такая боль, что я физически почувствовал её, как удар под дых. – О тех, что вы обменивались, когда ты уже был в Питере. Когда ты уже был со мной.

Я застыл, не в силах поверить в то, что слышу. Это невозможно. Я не писал Веронике с тех пор, как уехал из деревни. Ни строчки, ни слова.

– Это подделка, – выдохнул я, делая ещё шаг к ней. – Юля, пожалуйста, поверь мне. Она всё сфабриковала! Я не писал ей. Никогда. Только тебе. Я люблю только тебя, понимаешь?

Она смотрела на меня долго, будто пытаясь увидеть правду за моими словами. Я выдержал этот взгляд, хотя казалось, что он прожигает меня насквозь.

– Знаешь, что самое страшное? – сказала она наконец, и её голос дрогнул. – Я хочу тебе верить. Даже сейчас, после всего, что она показала, после всего, что сказала. Я всё равно хочу тебе верить. Что это говорит обо мне, Макс?

Я опустился перед ней на колени, схватил её руки в свои. Они были ледяными, но она не отстранилась, и это дало мне надежду.

– Это говорит о том, что ты чувствуешь правду, – сказал я, глядя ей в глаза. – О том, что ты знаешь меня лучше, чем она. О том, что то, что между нами – настоящее, Юля. Это настоящее, а не та хрень, что она наплела!

Слеза скатилась по её щеке, и я стёр её большим пальцем. Мне хотелось обнять её, прижать к себе, защитить от всего мира. Но я не знал, имею ли на это право.

– Она сказала, что расскажет Глебу, – прошептала Юля, и её голос сломался. – Что найдёт его и расскажет всё. Что она… беременна от тебя.

Ярость затопила меня с такой силой, что на секунду я перестал видеть. Хотелось схватить телефон, набрать Веронику и обещать ей такой ад, какой она даже представить не может. Но я заставил себя успокоиться. Ради Юли.

– Это ложь, – сказал я твёрдо, сжимая её руки. – Всё это – ложь, Юля. Клянусь тебе всем, что у меня есть. Она не беременна. Мы даже не виделись с ней уже много месяцев. Она просто хочет разрушить то, что у нас есть.

В этот момент телефон Юлии завибрировал. Она взглянула на экран, и её лицо стало ещё белее.

– Глеб, – прошептала она, поднимая на меня полные ужаса глаза. – Он пишет, что нам нужно серьёзно поговорить.

И тогда я понял – мы опоздали. Буря, которую я так боялся, уже здесь. И она не оставит камня на камне от того хрупкого счастья, что мы построили.

Знаете, говорят, что в момент смертельной опасности перед глазами проносится вся жизнь. Но это не так. В момент, когда рушится твой мир, ты видишь только то, что теряешь. И я видел Юлю – её глаза, её улыбку, её тело под моими руками. Я видел нас – запретных, невозможных, но таких настоящих. И я понимал, что готов на всё, чтобы сохранить это. Готов пройти через огонь и воду, через ад и обратно.

Но ад уже начинался. И первые его языки пламени лизали наши пятки.