Глава 4
(Цифеi – Джаггернаут)
Он набрал Весту с самого утра – сам не знал, что собирается сказать, лишь чувствовал, что все неправильно.
Звонок сбросили.
Следующую попытку предпринял в обед – длинные гудки, еще, еще, еще. Бесконечные. Она запряталась в особняке и больше не собиралась из него выходить. Кей подготовил речь про себя, про Элену – какие-то путанные объяснения про душевную боль, которые ей, наверное, были не интересны.
Еще один звонок в четыре. Без ответа.
В пять Веста отключила мобильник. Кей чертыхнулся.
В начале седьмого он стоял у ворот особняка и слушал прохладную и лаконичную речь охранников о том, что «до тридцатого пускать не велено».
«Не велено…»
Разочарование смешалось с раздражением. Конечно, треп – это пустое. Ну, рассказал бы он ей, как боится новых жизненных потрясений, как отвык от них, что не желает новых. Кому стало бы легче – ему, ей?
Прожить можно и без никчемной и пустой болтовни.
Отвергнутый, он сел в машину, захлопнул дверцу и поехал домой.
Успел заметить, как на втором этаже гостиной шевельнулась занавеска.
А в девять вечера понял, что рассматривает план строения номер два по Ривван-авеню – дома Фредерика. Входы-выходы, заборы, пробивает модель системы тревожного оповещения, ищет расположение камер…
«Зачем? Ведь уже понял, что болтовня не нужна».
Но почему-то заводился все сильнее.
«Четтер, блин, – лучшие охранники в Пайнтоне». А он не Кей Джеронимо, если не сможет обойти их тихо. Веста не порадуется, если он уложит их всех.
Он ведь туда не собирается?
Похоже, собирается.
Зачем?
А вместо ответа изнутри смотрит на него знакомый упертый парень – тот самый, который жил в нем до войны. С настоящим мотором внутри – не затхлыми шестернями, а блестящими поршнями, – уверенный, сильный. Кей и забыл, что был таким. Если сейчас он поддастся логике или страхам, то навсегда останется калекой, уже не вернется к себе прежнему.
Какая разница, зачем он туда идет, если это ощущается правильным?
«Как же лучше обойти охрану?»
Веста его не ждет.
Точнее, ждет. Но не надеется увидеть.
Зря.
Ему вдруг стало хорошо на душе, легко – будто временно спала тесная шкура из сомнений. Он пойдет туда, потому что хочет пойти, потому что вновь научился действовать по наитию и исходя из своих, а не чужих желаний. А на логику плевать – надоела. Он руководствовался ей, когда уходил воевать. Теперь – к черту!
С собой два пистолета и два ножа, а также сонные дротики. Если он прав, если все пройдет хорошо, одного должно хватить. Потому что на заднем дворе густая живая изгородь, но в ней есть брешь – он заметил ее еще в прошлый визит (привычка). От изгороди до черного входа метров десять, но на пути есть дерево, и, значит, тень. С крыши патрулирует только один, по периметру еще двое. Остальное – камеры.
Машину, чтобы не светилась, Кей оставил за квартал отсюда.
Дальше – собранный и гибкий – двинул пешком. На часах начало одиннадцатого. Стемнело.
Веста.
Странная возня во дворе началась затемно – я уже лежала с закрытыми глазами. И вдруг послышалось, что зашипела снаружи рация: «Проверь за углом». И ответ спустя секунд тридцать: «Чисто».
Наверное, бдят охранники. Правда, обычно они делают это тише.
Дальше спокойные пара минут, в течение которых я лежала без настроения и без мыслей. Я вообще решила, что отныне думать буду как можно меньше. Устала додумывать, домысливать и расстраиваться. В мире пятьсот миллионов вещей, которые желают, чтобы я расстроилась, и всего одна минута, чтобы расслабиться, – эта. Я научусь спокойно спать и спокойно жить, я научусь не думать о том, о чем не хочется…
Чей-то сдавленный крик снаружи.
Показалось?
Стало неуютно, неспокойно.
И почти сразу же щелчок открываемой двери снизу. Я хорошо его знала, потому что через нее раньше часто ходила прислуга – садовник, повар, прачка, – которую я после смерти супруга распустила. С тех пор черный ход не использовали.
И опять тишина. На этот раз неестественная, зловещая.
Чужой в доме?
«Нет, Четтеровцы бы не пустили».
Однако червяк сомнения уже принялся копаться за задворках сознания, не давая покоя.
«Сколько в сейфе денег? Тысяч сто пятьдесят с хвостиком…» Достаточно, чтобы привлечь грабителей? Мысли – пули. Обрывками, без логики, как сумасшедшие кометы.
Дальше все случилось одновременно: быстрый топот по лестнице, чей-то окрик: «Он в доме!» (кто в доме?!), я села на кровати и прижала одеяло к груди. Галоп по третьему этажу (моя спальня на втором), черная тень, приземлившаяся сверху на мой балкон, – спрыгнули сверху? И распахнувшаяся в мои покои стеклянная дверь, впустившая его…
…Кея.
Дальше ударилась о стену дверь спальни, окрик: «Ни с места!», Макс с пистолетом наизготовку, а также трое его людей. Все с оружием.
Кей – снаружи спокойный, но внутри оскаленный, как пес с вздыбленной шерстью, – целится в Четтеровцев. Еще секунда, и эти сумасшедшие перестреляют друг друга.
Визиту гостя я даже не успела ни обрадоваться, ни удивиться.
– Мисс, в доме посторонний. Убрать?
Одно короткое «да», и Кей ляжет. Или лягут все они. Чертовы клоуны!
Мне хотелось заорать «нет!», но ответила я на удивление спокойно.
– Макс, все в порядке, – прочистила горло. – Оставьте нас.
Охрана отступала неохотно, все еще взмыленная, с белыми от ярости глазами – кто-то обвел их вокруг пальца. Мне тоже хотелось булькать от ярости, кипеть негодованием. И еще улыбаться.
(Whitney Houston – Unbreak my heart)
Он так и стоял у балконной двери, а позади хлопала на ветру тонкая штора. Напряженный, молчаливый и недвижимый.
Я же только теперь выдыхала страх, который успела испытать после начала этого «представления». Поднялась с кровати (хорошо, что легла не только в трусиках, но и тонкой маечке), подошла к столу, где стоял графин, налила в стакан воды. Дрожали руки.
«Пришел. Отлично». Только что толку?
– Кей… нам не о чем… говорить.
Я стояла к нему спиной. И ощущала этого чертова мужика даже на расстоянии нескольких метров позади себя.
Зачем пустые беседы?
– Но мастерство… я оценила.
«Надо же, обошел их всех. Хваленая служба безопасности. Теперь платить им буду в два раза меньше…»
Сделала еще глоток, обернулась.
Оказывается, я все-таки ему обрадовалась. Где-то очень глубоко внутри. И тем муторнее, потому что чувствительнее. Чем быстрее расставим точки над «i»…
Подошла почти вплотную, улыбнулась невесело.
– Если ты пришел поговорить…
Но он не пришел говорить. Потому что закрыл балконную дверь, убрал пистолет, а после шагнул навстречу. И легла мне на затылок горячая мужская ладонь.
В ту ночь я узнала то, что хотела. Нет, больше. Поняла, что наслаждаться можно так глубоко, что не хватает дыхания и что не остается места мыслям. Только чувства, чувства, чувства. Что тела мужчины и женщины, если это правильные друг для друга тела, могут высекать искры, настоящие пожары, которые тушит и не может потушить пот.
Кей оказался мягким и жестким, нежным и напористым. И очень молчаливым. На эту ночь он просто сделался частью меня. Или я частью его… Теперь в его глазах не было страха, который мелькал накануне, не было больше напряжения. Он доверился себе, мне, а я судьбе. Когда она дарит бесценные минуты радости, ими нужно упиваться, втирать в кожу, в душу, ими нужно дышать, как кокаином.
И мы не теряли ни секунды.
Рассвет встретит меня пустой кроватью – я знала.
Но даже это не омрачало радости. Потому что мое «сейчас» длилось бесконечно, и в нем было главное – любовь, звучащая не словами, но касаниями, поцелуями и пульсом в унисон.
* * *
Кей.
(Andrew Jasinski – Air)
Он почти никогда не выходил за дальнюю сторону забора – туда, где луг, а после лес, – не было необходимости. А сегодня отправился. Рано утром; подышать, набрать цветов. Он мог бы купить, да, но ведь не то, не так, без души.
Кей сидел на корточках перед мелкой фиолетовой россыпью не то полевых фиалок, не то Создатель знает чего – он не разбирался в названиях. И думал о том, что никогда прежде не видел такого глубоко необычного оттенка.
Он вообще раньше не видел. Ни цвета, ни цветов.
«Она вернула ему самого себя».
Вокруг свежесть, а внутри удивительное хрупкое равновесие, которого он давным-давно, а, может, и вообще никогда не испытывал. Тихо, спокойно – ни мыслей, ни слов, все улеглось, как в штиль. И Кей вдруг прекратил быть хорошим, плохим, добрым, злым и начал просто быть. Ощутил, как это здорово – существовать. Жить без необходимости и нужды доказывать право быть здесь или где-то еще, считаться кем-то, заслуживать, отвоевывать. Этой внутренней тишины он не слышал прежде никогда. Казалось, двинешься в сторону, шевельнешься, и она пропадет. И до внутренних невидимых слез всего миллиметр.
«Вот она – сила любви».
Он давно не был ни романтиком, ни циником, просто много лет уже ничего не ждал.
Сорвал несколько «фиалок», сложил в пучок, поднялся, двинулся дальше. Зачем-то добавил в букет верхушку осота, отыскал несколько розовых цветов, в простонародье «ноготков». Подумал: ей понравится. Весте легко угодить, ей не нужна роскошь – нужна простота.
Это и привлекло. С ней Кей продолжал оставаться собой, не играть роли, не пытался казаться тем, кем не являлся. И оттого спокойно.
Наверное, поэтому вчера ночью он из ее кровати не ушел, а встретил рассвет, продолжая обнимать. Впервые сделал самому себе подарок – позволил почувствовать, как спину нежно гладят женские пальцы, позволил себе расслабиться. Выдохнул долгое напряжение, отщелкнул замок у цепей. Ведь должны быть в жизни каждого и простые, радостные периоды, пусть и недолгие.
Он умел не думать о том, о чем не стоило, – война научила. У них есть столько времени, сколько есть.
Вчерашний день они провели вместе: гуляли, обедали в первой попавшейся забегаловке, после коротали время у него перед телевизором на диване, как она того и хотела. И не важно, что каналов только шесть, и что фильм так себе – ей были важны их переплетенные пальцы.
Она осталась на ночь. И до сих пор – уже поднялось солнце – спала на его тахте. Кроткая, мирная, счастливая.
Кей бродил по лугу почти бесцельно. Сколько дней из своей жизни он видел, по-настоящему видел? Не бежал, не сидел внутри собственной черепной коробки, как в тюрьме, но вдыхал и чувствовал аромат трав? Сколько? И не смог вспомнить.
Сегодня он отвезет ее в магазин рыболовных принадлежностей. Они вместе их пощупают, расспросят продавца, купят что-нибудь, а после на рыбалку. Он уже нашел озеро – удаленное и тихое. И даже если там нет рыбы… А если есть, обязательно сварят похлебку, заранее возьмут продуктов, стульчики, палатку, все для костра…
Он продумывал план на день, как счастливый супруг.
Надо же… Зарекался от того, чтобы пускать в свою жизнь женщину, а втащил ее туда сам.
И хорошо, что в голове тихо. Не нужна больше логика, ему хватало чувств.
* * *
Веста.
Кровать теплая, но непривычно жесткая. Солнечный луч на щеке, и где-то рядом запах кофе.
Я открыла глаза.
Стакан с темным напитком стоял на поднесенной к кровати табуретке. И там же букет полевых цветов – неуклюжий и растрепанный, но бесконечно нежный.
– Доброе утро.
– Доброе.
То было самое доброе утро, которое случилось со мной на Уровнях. Если не считать вчерашнего, когда Кей вдруг остался. И теперь он сидел в кресле напротив, а выражение в глазах странное, такое не прочесть. Словно чуть-чуть присыпанное грустью, но умиротворенное, как у человека, который слишком долго к чему-то шел, но все же получил желаемое. Пусть в самом конце.
– Кофе?
– Здорово. А тебе?
– Я уже выпил. До зарядки.
Ранняя пташка. А ведь букет он собирал сам – эта мысль наполнила меня теплотой. Фредерик часто дарил цветы – чаще всего заглаживал очередную вину. Пышными розами, экзотическими валлами, иногда «вениками», состоящими из тридцати разных диковинных сортов с ценником под тысячу долларов.
Я не любила те цветы, не разглядывала их, не наслаждалась их присутствием. Они были не высказанными вслух словами «прости». А эти другие. Эти дышали нежностью и тихим спасибо. Возможно, даже не мне, а бытию, моменту и заключенной в нем радости.
– Я уже придумал, куда мы сегодня пойдем.
– Куда?
– Покупать удочки. А после на озеро. Как тебе?
– Отличный план.
И Кей улыбнулся. Наверное, впервые на моей памяти. Потеплели его глаза, разгладилось лицо, стало совсем иным выражение. И будто не Кей в кресле, а совсем другой человек – незнакомый и еще более привлекательный.
Я вдруг поняла, что люблю его – этого мужчину. И что мне (так уж сложно вышло, что мы люди без будущего) совсем не обязательно ему об этом говорить. В любви важны не слова – чувства.
Стакан кофе, цветы, удочки, рыбалка. И рядом тот, кого можно и хочется целовать.
Я была счастлива.
* * *
Кей.
Он не понимал, куда ускользает время. Они ведь только заехали в магазин, потом в кафе, затем еще в один магазин, на заправку…
И уже вечер. Бесконечно нежный перламутровый закат – миллион оттенков в градиенте неба.
Две удочки, примощенные на камнях, – ничего не ловилось. Наверное, наживка не та, или нет сноровки. Стекал в лощину туман; тишину нарушал редкий всплеск спокойной воды и веселый треск костра. Суп Веста варила из того, что принесли с собой. Накрошила на берегу картофельной кожуры – улыбалась, что в Калтане все отдала бы свиньям, – порубила морковь, накидала в котелок куски замороженной рыбы – «уха».
– Больше всего у нас в реке черноушек…
– Это рыба такая?
– Да.
– С ушками?
Она смеялась легко, открыто.
– Без ушек. Но у нее рядом с жабрами черные треугольнички – за то и прозвали. Потом еще белоперка…
– Звучит, как нож заключенного.
– Не перебивай. Тульпа, самсога и тильки. Тилек больше всего…
«Кильки».
– …но они маленькие, только сачком.
«Точно».
Она говорила о родне, о людях, которых он никогда не видел и, скорее всего, не увидит. А у нее впереди скорая с ними встреча, и налицо возбуждение.
«Пусть все пройдет хорошо».
Кей делал вид, что следит за поплавком, но он не следил, просто смотрел вдаль на то, как постепенно темнеет небо. Еще полчаса, и покажутся первые звезды. Он все еще дышал этим неуловимым умиротворением, хоть и понимал, что скоро оно покинет его надолго.
«Навсегда».
Отогнал прочь едкую мысль.
Веста время от времени подходила к нему сзади, обнимала. И тогда он целиком сосредотачивался на ее руках, тепле, слушал, как булькает в котелке похлебка. Пахло дымом и вареной рыбой. На душе спокойно и нет. Слишком быстро убегало от них время. И он все бы отдал за то, чтобы заполучить в руки волшебный пульт и нажать на нем «паузу».
Обнимал ее уже затемно под сводом палатки. Недоеденный суп, отвешенный в сторону от костра, остывал под росой; угли чадили. Веста вжалась в Кея, как в любимую плюшевую игрушку-оберег, – вцепилась и застыла. Нервничала.
– Послезавтра обязательно займемся любовью, ладно?
Прошептала в темноту.
Он не хотел думать о послезавтра – дне ее смерти.
– Почему «обязательно»?
Спросил, просто чтобы что-то спросить.
– Чтобы во мне осталось твое семя…
Кей замер. Она ведь не думает?…
– Я знаю, что здесь оно не прорастет. Но там, может быть… И ты не беспокойся, я выращу, сберегу сына или дочку.
С ее появлением в своей жизни он много о чем вспомнил, так вышло. Но мысль о ребенке вызвала беспокойство. Веста будет дома, но одна, без мужчины – без него.
Тряхнул головой, попытался убедить не то ее, не то себя.
– Ты ведь тело сменишь. Наверное. Да и временная петля… Ты, может, вообще обо мне помнить не будешь – вернешься в прошлое, а этого настоящего, как не было.
Они долго молчали. Веста обиженно сопела. Выдала спустя длинную паузу.
– Агап ведь помнил, как ходил. И я буду. И любовью тоже займемся.
Кей не хотел спорить, просто прижал ее лицом к своей груди; а на душе скребли кошки.
* * *
(Thomas Anders – Stop!)
Дни – такие насыщенные, раздутые от впечатлений, яркие – лопались, как воздушные шарики. И так же быстро улетали куда-то со свистом. Слишком рано вставало и слишком быстро заходило неугомонное солнце. Даже оно, кажется, торопилось.
Двадцать девятое сентября. Тот самый день, когда Весте потребовалось заняться бумажной работой, – подготовить кучу документов. Указать, кому и как именно отойдет особняк, уточнить номера счетов тех, кто должен получить зарплату, позаботиться о тысяче мелочей.
– Конечно, можно оставить, как есть… – пояснила она смущенно и потупила глаза.
Стало ясно, что «как есть» ей неспокойно. Обещала приехать, как закончит, на такси.
А Кей словно впервые осознал, что скоро останется один. Как прежде. И вдруг понял, что боится. Того, что завтра вновь пустым станет дом, что пропадет из него ее голос, что будет слишком тихо. Вдруг опять разверзнется в душе черный зев, и весь свет поглотит чернота?
Ему было легче в тот день, когда на войну увозил поезд. Легче, когда убили первого друга. Легче, даже когда предала Элена.
А сегодня предстояло страшное – выбрать оружие. Подготовить его, проверить, начистить. Подумать о том, в какую точку лучше стрелять.
А думать об этом он не хотел.
И потому до вечера ошивался вне собственного дома.
Вернулся в сумерках – заставил себя. Запнул в комнату вместе с мыслью о том, что «если не он, так кто-то другой…» Попрекнул фразой: «Профессионал ты или нет?»
Разложил-таки на столе тряпку, выложил на нее тридцать восьмой калибр, разобрал его. И какое-то время только смотрел на детали, почему-то не касался.
Она таким и застала его, приехав. Сидящим в полутемной комнате перед столом, на котором разобран пистолет. В стороне коробка с патронами, салфетка из микрофибры, оружейное масло, шомпол.
Села рядом молча. Осторожно зажала его руку между своими ладонями, положила голову на плечо. Сказала тихо:
– Мы напьемся завтра, ладно?
Ей страшно.
– Ты ведь не промахнешься?
Он никогда не промахивался. Потому что давно не пьянел.
Покачал головой – миллиметровое движение. И заставил себя задать вопрос, который должен был. Ненавистный вопрос:
– Ты хочешь, чтобы я тебя предупредил…
«…перед выстрелом?»
Она поняла.
– Мне все равно. Лишь бы хватило… одной пули. Да?
Хватит.
Кей чувствовал себя деревянным. Он не хотел… Ничего этого не хотел. Но ведь не сбежишь, не свалишь ответственность на другого, не переложишь убийство любимой женщины на чужие плечи. От подобной формулировки хотелось хрипло и дико смеяться.
Они молчали очень долго – думавшие, что легко отпустят друг друга, потому что одиночки, а на деле жмущиеся друг к другу плотнее некуда.
– Скажи мне, что ты не врешь, – вдруг попросил хрипло и жестко, – скажи, что ты не дура, которая просто хочет суицида. Скажи, что вернешься туда, все исправишь, скажи, что твоя бабка не ошиблась!
Он не хотел убивать ее.
«Докажи, что не зря…»
– Ты ведь не наврала?
– Нет.
Веста дрожала.
– Ты вернешься домой?
– Я надеюсь…
– Ведь бабка не обманула? Она не сумасшедшая?
– Нет, Кей, нет…
Но никто из них ничего не знал точно. И он только теперь понял, что Веста плачет, – тихо глотает слезы, потому что ей страшно не меньше.
– Ты вернешься, – хрипло выдохнул он и обнял сам. Дурак, ему бы поддержать. – Ты вернешься, все будет хорошо. Я знаю.
Он мечтал в тот момент быть провидцем или оракулом. И еще, чтобы завтрашний день никогда не наступал.
* * *
(Hidden Citizens feat. Rånya – This Is Our Time)
Веста.
Тридцатое сентября.
Страх меня победил. Бывает: вокруг целый мир, а ты один. Всем этим людям, которые ходят по улицам, жить и жить, а мне вечером умирать. И, может, Кей прав – Варви ошиблась? Что, если набрала не ту дату? Что, если я вернусь не в «до», а снова в «после», и меня встретят кресты и горелые избы? Что, если меня обманули Информаторы, и способностей провидца во мне как не было, так и не появится?
«Я не узнаю, пока он не выстрелит».
Что, если по возвращению я ничего не вспомню? Просто проживу тот день, как в прошлый раз, убегу с горя в лес, а утром…
Я поддалась ему – чертовому перцу в крови. Именно таким я ощущала страх – жгучим, колющимся, бегущим по венам ядом. Меня скручивало от паники, бессилия, сомнений и отчаяния. Я больше не была Вестой, которая непостижимым образом держалась – я превратилась в неспособную управлять собственными чувствами размазню. И собрать себя воедино не помогала ни последняя «в этом сезоне» уборка дома, который завтра отойдет благотворительному фонду «Жизнь», ни доносящийся с улицы мирный шум, ни бессмысленная в этот момент мантра «все будет хорошо».
Будет. Если я вернусь в Катлан в правильный момент, если сохраню память, если на семьдесят два часа приобрету дар ясновидения, если всех спасу, если однажды смогу снова увидеть Кея…
«Если» – их миллион.
А я одна. И мне бесконечно страшно.
Много я бы отдала за то, чтобы не проживать судьбу, в которой мне потребовалось заказывать себе самой на сегодня убийцу.
* * *
(Unsecret – Till I See You Again (feat. The Powder Room))
– Вези меня.
То было единственным, о чем я попросила Кей Джея, который пришел в обед.
«Вези куда угодно, лишь бы по сторонам менялся пейзаж, лишь бы не этот душный дом, лишь бы не думать…»
Он понял.
Почуял, что мне лучше пребывать в состоянии «путешествие уже началось», а не удрученно сидеть и ждать финальной минуты. Так хотя бы казалось, что в багажнике лежат сумки, и мы движемся в далекий-далекий аэропорт, где мы нормально, как белые люди, попрощаемся, поцелуемся, поклянемся встретиться вновь.
Где-то у Кея приготовлен для меня пистолет.
Мне страшно об этом думать, а он не хотел из него стрелять.
Не пытался включать радиоприемник – знал, что от несовпадения частот настроения у меня моментально вскипит мозг. И потому лишь рокот мотора и несущиеся мимо указатели, которые для меня теперь ничего не значили. Пригород сменился полями, просторами, бегущим к горизонту бетонным полотном. Говорить о серьезном не хотелось, о веселом подавно.
И потому мы молчали.
Наверное, я морально вымоталась настолько, что уснула. Проснулась, когда мы уже ехали вновь, а Кей старался тихо жевать бутерброд, который купил на заправке. Я не слышала ни остановки, ни хлопнувшей дважды дверцы – раз, когда он уходил, и еще раз, когда вернулся.
– Есть хочешь?
И кивнул на лежащий сзади пакет.
– Там вода, сэндвич, шоколадка…
О последнем добавил виновато, будто предлагал умирающему старику развлечься напоследок с проституткой.
Меня мутило. От голода, от дурных предчувствий, от собственной беспомощности. Так чувствуют себя люди, согласившиеся взойти на жертвенный алтарь – вроде во благо, но к черту бы…
Из остатков самообладания севшая батарея и один мигающий процент сил. Не хотелось в последний день запомниться такой. И почему это так важно – какими мы кому-то запомнимся?
– Все будет хорошо.
То было первым, что Кей рискнул произнести не из «пустого».
Да, точно, моя неработающая мантра.
– Скоро ты вернешься, все наладится.
Он силился помочь, как мог. Старался думать не о себе, хотя ему, наверное, хреново. Я втянула в свою историю не только его тело, но и душу. Чувства, сердце. Нет, я не играла с ними, но и не умела отказать себе в радости хоть сколько-то побыть любимой. Жалела теперь? Нет. Но грустила от того, что грустить будет он. Долго. Как пес, который привыкает долго, а отвыкает вечность. Есть такие собаки – верные до собственного конца.
Все мы слабые. Чувствовалось, что на подходе слезы.
– Обещай мне… – слова давались ему трудно. – Что будешь счастливой. Там.
– Не могу.
Я никогда ему не врала. Неприметный пыльный седан несся по одному из шоссе мира Уровней – из ниоткуда в никуда. Позже вечером он вернется в гараж в Пайнтоне. Уже без меня.
– Если я попрошу тебя о том же, сможешь исполнить?
– Нет.
Кей не прикидывался тоже.
– Но можешь попробовать?
– А ты?
Могла ли я попробовать наладить счастливую жизнь в Катлане? Возможно. Только шанс маленький, особенно, если Кей из головы не уйдет. Я его уже никем не заменю. Да, существуют браки, в которых муж и жена просто подходят друг другу, как соседи: не ссорятся, уважают, почаще помалкивают и соглашаются на компромиссы. Такие, где любви нет, и ее никто не ждет. Только мне и брак-то не светит.
Вместо этого я хотя бы напоследок попробовала быть сильной.
– Я буду искать дорогу назад. Когда все сложится хорошо, когда все живые и здоровые, когда минует опасность. Я помню, где дверь, буду пытаться разобраться.
– Чтобы вернуться еще на один год?
Кей улыбался. Мы вели дурацкий разговор из разряда «пальцем в небо», потому что никто не знал, как все сложится на самом деле. Но разговор хотя бы создавал иллюзию того, что мы что-то контролируем.
– Пусть на год. Зато с тобой. Потом еще один, еще…
«Если он будет меня помнить». Варви так и не объяснила, как устроена эта чертова временная петля.
– И каждый раз я буду в тебя стрелять?
– Слабо?
Он даже не обиделся, понимал, что я не зло. Слова нам были нужны, чтобы заполнить тишину и страх перед грядущим.
– Газетчики, если бы услышали про эту историю, окрестили бы меня «Маньяком, многократно убившим свою жену…»
– Вот уж где сенсация.
«Жену».
– Скажи… – глупо пытаться прознать что-то в самом конце и верить, что тебе это чем-то поможет, но я все же спросила, – а если бы я осталась, у меня был бы шанс стать твоей женой?
– Ты уже ей стала.
Он ответил очень просто. Без пафоса, безо всякого напряжения.
И вопреки ожиданиям стало легче.
Мы команда. Мы ею останемся.
Спустя десять минут я крутила в руках карту местности:
– Скоро мы выйдем к морю, так?
– Да. Но сам я в этих краях раньше не бывал.
– Нужно будет найти бухту.
На меня взглянули спокойные серьезные глаза. Нам будет хорошо, он будет меня обнимать. Долго-долго.
– Но сначала магазин.
– Зачем?
– Купим вина.
Кей не стал спорить.
* * *
(Whitney Houston – Unbreak my heart)
Кей.
Он все никак не мог ее отогреть. Начало заходить солнце; поднялся ветер. И хоть скалистая ниша у кромки моря с тонкой полоской серебристого песка укрывала от порывов, все равно задувало. Веста мерзла.
Кей отыскал в багажнике плотную тканевую, похожую на тонкий матрас, циновку, раскатал на земле, кое-как собрал сушняка на костер – развел огонь. Веста от еды отпиралась долго – накормить ее удалось почти через силу. После одеяло на плечи, побольше дров в костер; штопор для вина отыскался в складном перочинном «на-все-случаи-жизни» ноже.
Пластиковые стаканы, как назло, забыли; Веста пила прямо из горлышка. Смотрела на бегущую по волнам рябь пустыми печальными глазами и дрожала. Кей не знал, чем еще помочь. Едва ли на его памяти «клиент» выглядел настолько потерянным и жалким. Даже если бы до этого дня Кей никогда бы не встречал мисс Керини, сегодня бы он ее отпустил. И никакие деньги не помогли бы нажать на спусковой крючок.
«У всего есть предел».
А сегодня без шансов. Он должен.
Ее развезло, размазало от желания поговорить спустя минут двадцать после первого глотка.
– Кей, я хочу сказать спасибо…
– Не надо.
Он ответил – почти огрызнулся – быстрее, чем успел подумать.
А взгляд ее удивительных глаз серьезен и настойчив.
– Надо. Так принято, понимаешь? Киреи всегда прощаются перед… уходом. Благодарят.
Кей Джей меньше всего хотел, чтобы его благодарили, – не за что.
– Ты позволишь? Это не для тебя, для меня…
«Чтобы облегчить душу».
Он не успел даже заметить, когда уселся на камень, принялся остервенело остругивать первую попавшуюся деревяшку.
Лучше бы не слова. Лучше бы она просто осталась – придумала другой план. Или просто забыла о прошлом – недостойные мысли, малодушные.
– Конечно.
Он просто ее любил. Война, предательство, очерствевшая душа – он все-таки остался человеком. И, как любой человек, желал, чтобы рядом был другой. Другая. Она. Теплая, ласковая. Чтобы вместе…
– Я хочу сказать спасибо судьбе. Что из всех людей, которых я могла нанять в Пайнтоне, я наняла тебя – самого лучшего на свете мужчину…
Теперь отпить из горла хотелось Кею.
«Самого лучшего».
– Смелого, сильного, уверенного в себе, не потерявшего настоящих ценностей…
Она о нем – об убийце?
– Того, с кем мне впервые в жизни стало тепло и светло. С кем я… расслабилась.
Выпить хотелось все сильнее. Деревяшка, кажется, сделалась козлом отпущения – вжик-вжик-вжик – слетали на землю длинные тонкие стружки.
– Спасибо, что ты пришел тогда, что не оставил. Что слышал меня душой. Что нашел в себе силы и свет, чтобы обнять и поддержать. Ты не осудил.
Она украдкой смахнула слезинку.
Едва ли нашлась бы другая такая пытка, которую Кей Джей выдерживал бы с трудом, нежели многочисленные, направленные в его адрес «спасибо». Он не чувствовал себя ни «добрым», ни «смелым», ни «человечным» – наоборот. Он чувствовал себя дерьмом. Его благодарили за что – за беспомощность? За то, что должен отпустить, что не может пойти вместе с ней? За то, что должен смириться с обстоятельствами? Еще секунда, и он вспыхнет – рванет и заорет дурным голосом в нем тот раненый, кому на все раны слова благодарности насыпали пуд соли.
«Хватит!»
Он уже почти сказал это вслух, когда Веста ненадолго умолкла, а затем тихо спросила:
– Знаешь, чего мне хочется еще больше, чем говорить?
– Чего?
Спросил деревянным голосом, не своим.
– Чувствовать.
Он выбросил деревяшку к черту, снялся с камня и подсел на циновку. Обнял хрупкие плечи – такие тонкие, ненадежные. И самое надежное на свете сердце.
– Поцелуй. Пожалуйста…
Еще с самого утра Кей поставил бы на кон тысячу баксов на то, что никакая физическая любовь при такой нервозности попросту невозможна. Да, она просила, но не выйдет – так он хотел ей сказать. И извиняться бы не пришлось – она бы поняла.
Но случилось странное: губы Весты – сухие поначалу, чуть потрескавшиеся от волнения и ветра, – уже через секунду размякли от его тепла и вдруг увлекли израненную душу, принялись целить. Мозг твердил: она уже практически мертва (Кей цепенел от этой мысли), а поцелуй утверждал обратное. Вот она – живая, теплая, настоящая. Теперь он мог выбирать, какое настоящее считать более реальным: то, где Весты уже с ним нет, или же то, где она есть?
Он выбрал второе. Пока его губы чувствовали ее горячее дыхание, он жил. Не думал, забывал о тысяче других возможных вариантах, даже о собственных страхах.
Вот она… Ее щеки, трущиеся о его щетину, ее ладони, сжимающие его лицо, ее глубокие нежные глаза. Вот она – настоящая, с ним, – и потому желал продлить этот миг до бесконечности. Он шел за ласковыми ощущениями, как слепой на звук, – вперед-вперед-вперед. Здесь, в коконе их любви, было хорошо и безопасно, а за пределы этого кокона не выйдет так долго, как только сможет. Желательно, никогда…
Кей впервые в жизни отключил голову полностью – мысли, словно призраки, вырывали его из сладких объятий, и он расстался с ними без сожалений. Только ее кожа, ее тепло, ее ласки. И принимал, и дарил без оглядки.
Веста отдавалась ему полностью – теплый свет кокона поглотил их обоих. Ее тело пело под его руками, ее оголенные нервы соприкасались с его и высекали волны наслаждения. Кей брал так неистово, как никогда раньше, даже после длительной голодовки, отдал себя на волю ощущений и вдалбливал что-то важное без слов – втолковывал, заставлял понять, ощутить, безмолвно просил, рычал, даже умолял…
Содрогался от спазмов он уже в кричащую от сладких конвульсий Весту – она ступила к финишу на полшага раньше него. Первая, чемпионка, а он следом… Он всегда готов быть следом, лишь бы рядом.
(Lara Fabian – I've Cried Enough)
Кея разбудили далекие раскаты грома.
Оказывается, они уснули – он прямо на ней. Не сон даже – странная, похожая на короткую отключку дрема.
«Твой шанс», – он околел от этих скользнувших в сознании, как змея, слов.
Его спину холодил ветер, а Веста спала – расслабленная, мирная. Ей было тепло и уютно под ним, нигде она не чувствовала себя такой защищенной, как под собственным мужчиной. Тихое дыхание, едва подрагивающие ресницы. И это спокойное выражение лица, какое бывает только рядом с тем, кого любишь.
«Сейчас».
Он должен сделать это сейчас – выстрелить в нее, пока она спит. Это гуманно, это даже больше, о чем он смел спросить судьбу – во сне.
«Нет».
«Да!»
«Пусть она останется».
«Сейчас».
«Пусть проснется…» Пусть посмотрит на него, скажет, что любит, пусть вдруг придумает что-то еще – только не уходит от него.
«Давай».
Кей Джей впервые рвался на части. Еще никогда он не замечал в себе того, кто готов стоять на коленях, пускать слюни и умолять «не бросать» – часть себя, готовую на что угодно: слабость, бесчеловечность, даже подлость.
И при этом понимал: она должна уйти. Сейчас. Счастливая, непомнящая в эту секунду горя.
Пистолет лежал рядом – в кобуре на поясе брюк, которые он недавно скинул. Доставать его пришлось осторожно. И все это время его глаза не отрывались от безмятежной полуулыбки на застывших розовых губах – более не сухих, а припухших, – от танцующих на ветру мелких локонов у виска, от изредка вздрагивающих век.
Пистолет… Достать… Сжать… Тихонько вернуть руку обратно. Только бы не перекатывались под локтем камушки…
Дуло к виску, не касаясь.
Он ненавидел себя.
Тот, готовый стоять в нем на коленях, теперь висел на плече с хрипами, орал: «Не делай этого, не делай, пожалуйста!» Он предавал самого себя. Не делай! – пацан, салага. Кей знал, что одним выстрелом он убьет их обоих. Ее и того человека в себе, которому она недавно адресовала спасибо.
«Ей пора. Она должна спасти своих».
Плакать он начал вместе с начавшимся дождем.
И бесчувственным пальцем от ужаса того, что делает сам, нажал на курок до того, как над ними в первый раз сверкнула молния.
Раздавшегося спустя несколько секунд за этим грома Веста уже не услышала.
Он плакал вместе с ливнем. Орал молча, внутри, больше не пытался делать вид, что не ненавидит себя.
Ее он с головой укрыл одеялом. И больше не мог сдвинуться с места. Сидел возле тела и едва ли понимал, зачем ему ехать домой. К кому? Его дом был здесь, рядом с ней. Больше дома нет, он остался один.
Захлебывался, когда приглаживал ей волосы, сгибался пополам от хрипов и обнимал через одеяло. Уже не ту, не ее – та вернулась в свой мир, он надеялся.
Кей не знал, каким образом сможет выкопать могилу – как, чем, где возьмет на это сил. И потому умывался ледяным дождем, который касался разодранного надвое сердца. Молнии стали его адовым пламенем, грохот грозы ватой, заложившей истеричный и теперь вечный визг сознания.
Больше он никогда – и никакой алкоголь этому не поможет – не сможет спать по ночам.