Глава 5
(Michael Logozar – Flying)
Село Катлан. Терран.
Веста.
Нежное утро.
Солнечный луч, пригревшийся на щеке; веселый птичий гомон за окном.
– Отдай! Он не твой! – звонкий возмущенный крик Кроша за дверью и возня по полу – опять не поделили отцовскую поделку с Атоном.
– Ты еще наиграешься!
– Он мне выстругал…
Отец точил косу о черный точильный камень во дворе – размеренное вжих, вжих, вжих. И запах сладких овсяных блинчиков.
«Кажется, я целую вечность их не ела».
Как хорошо, как спокойно. Я открыла глаза с улыбкой – самое лучшее пробуждение в мире. И, вроде бы, ничего необычного. Все, как всегда: моя плетеная картина на стене (я сделала ее в шестнадцать, когда напросилась к плетчице Ктанке в ученицы), изогнутый лук – подарок отца в прошлом году, – тканый бабушкин гобелен «заря», оставшийся нам – детям – по наследству. Я быстро «выторговала» его за удочку у Атона себе.
– Завтракать!
Мамин голос моментально прекратил и мои размышления, и возню за дверью, и «вжих» косы.
– Погода меняется, нужно бы успеть дровницу накрыть…
Мой отец светловолосый, рано поседевший, с бородой. Я видела его много раз, но этим утром почему-то рассматривала удивленно и отстраненно, будто «сбоку». Как и маму – молодую еще, на мой взгляд, и самую красивую женщину. С узким добрым лицом, небольшим носом, улыбчивым ртом.
– Ты чего не ешь?
Отец жевал и думал одновременно – он был погружен в список забот на сегодня. А я в себя – никак не могла разобраться, откуда взялась эта самая моя «отстраненность». И почему все происходящее ощущается мной, как нечто забытое. Или очень давно не случавшееся.
«Но ведь только вчера было?»
Светлый и вихрастый Крош привычно выгрызал мякиш из буханки, корки оставлял у тарелки. Как и гору крошек – за то и прозвали. Атон – вытянувшийся, деланно-серьезный, мол «я уже взрослый» (а на деле лишь конопатый мальчишка), уплетал блины сосредоточенно, как отец.
– Я ем…
Но я не ела. Старалась. Помнила все: вкус, запахи, лица, звуки, стены избы вокруг – и отчего-то тревожилась. От неясного.
– Снилось, что ли, плохое?
Батя всегда смотрел в корень.
И ведь точно. Тяжелый сон, так долго не отпускающий. О чем только? И вроде бы нужно вспомнить, только не хочется – и так походил на бесконечность. Хорошо, что проснулась.
– Отойдет, – улыбнулась мать, – кошмары – они такие. Долго еще тень кружит. Но на солнце выйдешь, и разом отпустит.
Она всегда права.
Я выдохнула с облегчением и потянулась за вареньем.
После уборка дома; мужики занимались делами во дворе. Мама возилась с посудой, я мела полы, терла скатерть, рассматривала убранство и тщетно пыталась ухватить за хвост неосязаемое тревожное чувство. Солнечный день на дворе, утро, все хорошо… Ведь так?
В какой-то момент мать заметила неладное – глянула мне на лицо и застыла с тряпкой в руках.
– Вестушка, ты чего? Случилось что?
А я не знала, что ответить. Но бросила свое занятие, подсела к ней на узкую лавку, вздохнула. Попросила неуклюже – вроде как негоже взрослой девице-то…
– Мам, обними, а?
Она моментально забыла про тарелки – накрыла своей рукой поверх плеч, притянула, покачала.
– Все ведь хорошо, да?
Я сама не знала, о чем именно спрашивала.
– Конечно, – а она заглядывала мне в лицо, беспокоилась. – Это сон твой, что ли? Не беда, ведь недавно только Акинья предсказывала – спокойно все. И дома хорошо, без ссор.
Помолчали. А тень из ниоткуда все кружила.
– Ты, может, это… из-за него?
– Из-за кого?
– Из-за Гриньки.
Гриньки… Я очень давно про него не вспоминала. Вообще забыла, что он существует на свете. А осознав тот факт, что забыла, очень удивилась.
– Не вздумай горевать, – мать толковала мое молчание по-своему, – придет он еще, заметит тебя. Посватается…
– Не посватается.
Я ответила ровно и спокойно, без эмоций, просто знала – не посватается.
– Ты так говоришь, будто наперед знаешь…
– Знаю. Он сегодня зайдет к родителям Эльны…
– Эльны?
И в этот момент случилось: голубые глаза матери – удивленные и разочарованные решением идиоты-Гриньки, опущенные уголки ее губ, – а меня будто током ударило. Тень вцепилась мне в мозг всеми когтями, и будто холодный душ по телу – я вспомнила. Все вспомнила! Не только, что Гринька не придет, но и свой побег в лес после, сердечное горе, беспокойный сон на хвое, а после горящие избы. И тела обожженные…
– Черная Края… – и едва удержалась, чтобы не вскрикнуть.
«Тихо-тихо, Веста, – уговаривала саму себя. – Молчи, думай, дыши…»
– Ты чего, Вестушка? Бледная такая стала, как призрака узрела…
– Мне… на воздух… надо…
– Конечно.
С лавки я поднялась резко и едва не упала – шатнуло в сторону. А в голове мертвая бабка Варви, сидящая на лавке, переход на Уровни, Фредерик (что б ему пусто было) и… Кей. Кей… Совсем поплохело.
За дверь я вывалилась, ощущая, что сейчас, наверное, грохнусь в обморок, но до этого блевану.
Она сама не знала, что именно для меня сделала – мама. Существовала вероятность, что в этот день память все же вернулась бы ко мне (зацепилась бы за некую мелкую деталь, и бам!), но разговор про Гриня сэкономил время. Очень много времени.
«А что, если бы я вспомнила только к обеду? Или вечером?» Не приведи Создатель…
А шквал эмоций такой, что не передать. В голове суета и суматоха, как при взрыве в супермаркете. Мысли бегали, давили друг друга, советовали, с чего начать, орали, что надо срочно думать. «Думать, слышишь?»
А в сердце Кей, который остался в другом мире и которого я больше, наверное, никогда не увижу…
Мне не хватало воздуха. На улице свежо, ветерок, а я на заднем дворе в густых кустах верещатника прячусь, чтобы не видели. Иначе вопросы, а мне некогда, мне нужно срочно, нет, ОЧЕНЬ СРОЧНО сосредоточиться, непонятным образом включить провидческий дар (если Информаторы не соврали) и спасти село от гибели.
Всего-то.
Осталось вспомнить, как успокоить сердце и начать нормально дышать.
Четверть часа спустя я впала в отчаяние – никак не могла понять, как запустить свою новую супер-способность. Мысленно тужилась, взывала к Информаторам, искала зацепки – почему я не спросила, что нужно будет делать? Полагала – само. Но само не включилось.
Я ведь должна что-то увидеть. Будущее. Как?
Картинки-провидения в мою голову не заплывали, как в гавань корабли, а попутный ветер призвать не удавалось.
Слушая, как рассказывает Крошу и Атону, с чем сегодня нужно помочь, отец, я потела.
Они еще живые.
Жрала изнутри паника. Вышла на крыльцо мать, попросила накопать овощей к обеду, вернулась в дом. Хлопнула дверь. Мирно шелестели кусты; пробивалось сквозь густые ветви солнце, а я словно в параллельной вселенной. Одна знаю, что скоро случится.
«Хватит, не паникуй, – вдруг проснулся в голове рационализм, озвученный почему-то голосом Кея. – Что бы ты делала безо всяких супер-способностей?»
Я бы пошла к отцу. И сказала бы ему: «Папа, к утру село сгорит…»
И тут он включился. Дар. Стоило в воображении начать какой-либо диалог, как запускался продолжение-фильм, рассказывающий о «последствиях». И тот самый мой первый диалог вышел неудачным.
«– Папа, к утру село сгорит.
– Что ты такое говоришь? Упаси святая Обрядница.
– Я знаю. Просто поверь мне.
– Откуда знаешь, дочка? Откуда?
А глаза отца серьезные, встревоженные.
– Я видела будущее.
– Во сне?
– Наяву! Нам нужно к старейшине, нужно все исправить!
– Не шути так, слышишь? Краю рассердишь».
Он попросту не поверил мне. Предвидеть оказалось проще, чем понять, что нужно изменить, чтобы разговор вышел удачным. Вторая попытка оказалась немногим лучше.
«– Я видела гонца, отец! Он сказал, что нужно уходить из села и уводить людей! Туры идут…
Батя перекрестился. Мотнул головой, будто не мог поверить в услышанное.
– Гонец который был?
– Который? Темноволосый такой…
Я лепила наугад.
– Прохор, что ли? Но его никогда к нам на север не шлют. Только Илана, но он сейчас с поручениями на югах, я слышал новости. И новенький еще есть – Гил. Тоже русый. Так что проходимец тебе попался, Веста, шутник – не верь…»
Диалог третий:
«– Бать, а как выглядит новый гонец Полководца? Гил, который?
– А тебе зачем?
– Интересно.
– Русый, годов тридцати на вид. Стрижка по уши, борода клином…»
Четвертый:
«– Отец, гонец Гил мне попался, пока я гуляла по окраине – светлый такой, с бородой клином – сказал из села уходить надо, Туры идут!
– Обрядица, помоги нам! Когда дойдут?
– На рассвете уже.
– Это ж к Старейшине надо срочно!
(Ура! Получилось!)
– Веста, гонец сообщил, каким путем идут?
– Каким?
– Мы ведь не первые на их пути, если гонец весть нес. Значит, есть уже погибшие.
– Есть… Должны быть.
Заминка.
– Гиль сообщил? Чтобы знать, в какую сторону уходить?
– Нет…»
Черт! Я понимала, что будет непросто, но не предполагала, что настолько. Шумели вокруг меня кусты, мирно протекал день. Будто сквозь дрему я слышала, как пилили дрова братья, как иногда кашлял, пока чинил забор, отец. Выходила, спрашивала обо мне мама – ей ответили, что меня никто не видел.
Прошел, наверное, час. Мне хотелось пить, но я знала, что не выйду из своего убежища, пока не отыщу ту самую лазейку, которая поможет эвакуировать село. Итак, батя спросил про Туров – каким путем шли. Как узнать? Заглянуть в то будущее, которое случилось бы, не «откинься» я на Уровни. Всем известно, что информацию лучше добывать из «после». После пожара, после бойни, когда здесь все умерли. А прыгать туда даже мысленно было все равно, что ступать на раскаленное масло.
Но пришлось.
Я стояла, будто призрак, у останков родного дома, – та самая Веста, которая не ушла в лес, не встретила Варви, не перенеслась в Пайнтон. Зареванная, с черными потеками на щеках. Мертвая изнутри, потому что лежали на земле тела родных. Стояла долго. Даже в воображении смотреть на такое тяжело, а уж переживать наяву и подавно.
И я – вторая Веста-наблюдатель – видела, как спустя два часа явились соседи из Устога. Прослышали про беду, пришли, чтобы помочь хоронить. Вот тогда и случился разговор.
– Человек двести их было, – старый морщинистый крестьянин качал головой. – Повезло, что в нашу сторону не пошли.
И перекрестился. Плакали навзрыд бабы – наши с ними дружили. Кружили над чадащим пепелищем вороны; повсюду причитания и вой.
– Одна девка только осталась – чернявая, – кто-то указал в мою сторону. – За свою, что ли, приняли?
– Может, она ихняя и есть? – вторил другой незнакомый дед. – Но оно судить не стоит. Перед Катланом-то Гордень и Вороновка полегли…
– Да что ты?
– Верно говорю. Гонец этим утром был.
* * *
Не знаю, сколько я сидела в кустах, но оно и на руку. Ведь придется говорить, что гуляла по окраине.
Что ж, вот вроде бы и все. Сейчас выйду из убежища, и пути назад не будет. Еще никогда в жизни я столько не работала мозгами. Как состав разгрузила, а ведь еще притворяться, играть на публику. И у меня только одна попытка.
Прежде чем подняться с земли, я какое-то время просто слушала мир – задувание ветра, стук топора, гомон птиц.
Сейчас начнется. Сейчас закружится.
Прежде чем решиться действовать, я «отработала» в голове примерно полмиллиона вариантов.
Так мне казалось.
* * *
– Батя, гонец Гил приезжал! – я неслась к родной избе по высокой траве, сквозь репей, сквозь колючки. Специально тихо покинула двор, обогнула луг и теперь бежала, будто с окраины Катлана. – Говорит, Туры идут! Уходить нужно срочно!
Отец отложил в сторону веревку, которой мотал прутья. Сделал защитный жест рукой от нечисти.
– Гил, говоришь?
– Да, светлый такой, с бородкой клином.
На мой крик прибежал Крош – смотрел напугано. А все потому, что вышла из дома и крестилась на крыльце мать.
«Больше не игра. Запасных дублей не будет». Если проиграю в этот раз, то, наверное, свихнусь.
«Будь крепкой», – снова Кей в голове. О нем я старалась не думать – не сегодня. Еще будет время.
– Туры? На нас? Большая армия?
– В двести сабель. Сказал, что уже сожгли Гордень и Варановку.
Мама охнула и прикрыла рот рукой. Прибежал Атон.
– Беда, – вдруг осунулся и постарел отец. – Беда, нужно к Старейшине. Ему и доложишь… Гил сам почему не заехал?
– Спешил. Сказал, что в Устог, чтобы тоже успели.
Мне больше не нужно было «играть» страх. Я и в самом деле боялась так, что поджилки тряслись.
– Идем, – это мне. И повернулся к маме. – Ксинья, ищи баулы, собирай самое ценное.
Мы выходили за ворота, а она уже плакала.
Я чувствовала себя, как на самой настоящей войне.
Старейшина – Дьян Прохрович – и вовсе посерел лицом от новостей. Его изба светлая, просторная, окна широкие. У одного из таких он и стоял. Молчал так долго, что мне бы волноваться, однако этот вариант мысленно и наперед был мной «просмотрен».
– Выродки, отребье! – молвил глухо и зло. – Как можно?
До того он спрашивал то же самое, что и батя: откуда враги идут, какова численность? Про Гила просто поверил на слово – не верить не имел права. Село дороже.
Дьяну уже почти семьдесят, а мужик высокий, крепкий. И дедом не назовешь. Голова умная, воля несгибаемая, характер спокойный, но в гневе не приведи Создатель лицом к лицу встретиться.
– Беги, Аким, по людям, – приказал отцу. – Бой мы все равно дать не можем – куда нам против двухсот сабель? – значит, бежать. Приказывай брать самое ценное, пусть бабы собирают детей, одевают тепло – ночевать в лесу будем.
– Понял.
Отец скрылся быстро – торопливо хлопнула входная дверь. Я стояла у входа, волновалась, потому что не могла не волноваться, но уже знала, что прозвучит дальше. Какие слова и фразы.
– Куда же пойдем мы? – Дьян говорил сам с собой, обо мне он словно и забыл. – В Устог нельзя, вдруг врагу по пути?
Перебивать и убеждать в чем-либо я не смела, иначе спросит, откуда знаешь? Предложила другое:
– Дьян Прохрович, двинуть нужно к Камышовому Озеру.
– Почему?
Лицом Старейшина морщинист, а сейчас еще и хмур.
– Потому что до него никто тропы не знает. Не найдут нас там, устанут быстрее.
– Туда и мы хорошо, если к ночи дойдем. Далёко.
– Но надежно.
– А трава? Ведь все следы выдаст…
Не зря ведь я сидела в кустах почти два часа – все варианты развития разговора предусмотрела.
«Вот и помогают девять миллионов Фредерика двинуть ситуацию в нужную сторону».
Лишь бы как надо. Утомила до смерти лежащая на плечах бетонная плита ответственности.
– За траву не бойтесь, я побегу к старухе Варви, попрошу, чтобы пошепталась с природой.
Варви в селе не любили и побаивались. Киреи издревле старались с ворожбой не дружить, потому что занятие это, как считали предки, «темное».
– Думаешь, она сможет ее поднять?
– Сможет. Если… принести ей то, что она хочет.
– А что она хочет?
Дьян был лаконичен и краток. Но скрип шестерней в его голове был, кажется, слышен даже мне.
– Бусы из янтаря.
– Откуда знаешь?
– Да я… в прошлом месяце ходила. Хотела поворожить. Глупая была…
Даже покраснела натурально – мол, дуреха, что с меня взять? Прикинулась, что желала приворотить Гриня. Дьян «купился».
– Приворожила?
– Нет. У меня бус-то нет. Они только у Мары, что в дальнем доме.
– У Мары, говоришь… – Старейшина думал недолго. – Мара поделится, я уверен. Вот ты беги и спроси, молви, что я приказал. Для блага это, для общего дела.
И уже на выходе притормозил меня:
– Но если эта старая карга не поможет…
Это он про Варви.
– Поможет.
И ни тени сомнения в моем голосе. Она поможет и без подарка, я уже посмотрела, проверила. Но в гуманность бабки никто на слово бы не поверил. Пришлось придумать украшение.
«Прости, Мара».
– Иди тогда. И собирайтесь после семьей. Через час собрание у праздничного столба.
С крыльца я выходила в знойный жаркий день, пахнущий скошенной травой. И мерещился мне фоном чадящий запах едкого черного дыма.
* * *
(Robert J. Kral – Home)
Есть такие картины, которые впечатываются в память навсегда, хотя в них, вроде бы, ничего особенного нет. Не картины даже – просто момент. Вот и сейчас, когда жители Катлана собрались с вещами у центрального столба, внутри меня словно снимали происходящее на киноленту. Шевелящиеся на ветру жесткие волосы дядьки Алтына, его взгляд, похожий на взгляды остальных – полный тревоги. Плакал на руках у матери маленький Зайчек. Его на самом деле звали Николкой, фамилия Заич – вот и приклеилось ласковое слово. У взрослых в руках тяжелые сумы; мужики хмурые, женщины бледные. А в моем кармане янтарные бусы Мары – она отдала быстро, когда услышала, куда и для чего, даже жалость в глазах не мелькнула, хоть и материнские.
– Идем друг за другом, из виду никого не теряем, следим. Костров на месте жечь будет нельзя, только всухомятку. Всем ясно?
Дьян в прошлом руководил своим полком, командовать научился ладно. Его слушали.
– Что же это, – причитала старая Аниса, – домой-то уже никогда?
– Не шепчи, бабка! – не зло ругался ее дед. – Зато живые будем…
– А изба-то, изба? – восьмидесятилетней старухе было вообразить новый дом в будущем, его постройку. Виделось – не доживет с горя.
– Далась тебе изба…
Сплюнул на землю Трифон, а у самого глаза мокрые.
У меня на сердце скребли кошки. Наши оставляли дома на «поджог», навсегда. И никто уже не думал вернуться в прежний Катлан, разве в его огарины.
– Выходим, выходим!
Старейшина махнул рукой. Я видела, как Гринь осторожно, чтобы не видели другие, переплел свои пальцы с пальцами Эльны – своей будущей жены. Пожал ее руку, подбодрил. И впервые не всколыхнулась обида – сердцу ведь не прикажешь. А мое давно уже отдано не Гриню. Вот только думать об этом я буду, когда минует беда.
Цепочка, состоящая из согбенных людей, нагруженных поклажей, будто старый паровоз, тяжело тронулась. Упирался впереди всех в стоптанную дорожку наконечник Дьяновой палки. Скоро он будет упираться в высокую траву, в хвою, в плотный и тугой растительный ковер под ногами…
Я шагала позади всех.
И так одуряюще здорово пахло вокруг летом.
Моя семья шагала в хвосте – так выпало. Вопрос Кроша, адресованный маме, я слышала:
– А нашего дома больше не будет?
Мать промолчала; подогнал их ворчливой командой вперед отец.
У меня же от слов брата в центре сердца дырочка, как от кислоты. Разъел горечью его вопрос про наш дом, наш любимый дом. Все хотели вернуться в родные стены – туда, где поделки и картины на стенах, где пахнет уютом, где нога знает каждый гвоздик в порожке, где на печке темнеет копченым боком чан с мамкиной кашей…
Я отделилась от всех тогда, когда углубились в лес. Отца предупредила заранее, Дьяна тоже – сородичи мне лишь кивнули. Им к озеру. Мне – к бабке.
* * *
– Баб Варви! Баб Варви!
К ее дому только в самом конце вела протоптанная ими с Агапом тропка, а до этого через бурьян. И плохо дело, если она углубилась в лес за травами. Но я знала, что не углубилась, – «смотрела» наперед. Сейчас дверь откроется, Варви выйдет косматая, чуть испуганная – к ней отродясь сам почти никто не приходил, не велено.
А дальше, как в дежавю: дверь, удивленный прозрачный взгляд, седые волосы, убранные в пучок наспех.
– Кто здесь?
– Это я, Веста!
– Веста?
Она меня узнала только по темным волосам, не по имени.
– Вестница, значит…
В этот раз и правда, как вестница. Только с бедой.
– Помоги, баб Варви, спаси наших, – запричитала я. Знала, мой любой диалог сработает – ни в одном из вариантов старуха не отказала.
– Случилось чего?
– Случилось… Туры идут, наши в лес ушли, чтобы не схоронили, к Камышовому Озеру. Только траву поднять надо, чтобы не уследили.
Ей на вид было лет не то семьдесят, не то девяносто, не разобрать, однако голова работала на удивление чисто.
– Погибель, значит, пришла, – пожевала губами, но недолго, – чтобы поднять-то, надо ж к Лесной деве, а к ней так просто не придешь, надо Солодку найти розовую, белошвейник, хрусталь – много чего.
Другому бы показалось – упрекает. Компоненты перечисляет редкие, ворчит, головой качает. Но качала головой Варви уже своим мыслям, ничего не спросила, ушла в дом искать банки с ингредиентами. Я видела наперед – она в каждом «сценарии» так делала. А после выходила с сумкой сосредоточенная, нагруженная и куда-то шла, меня не замечая. Но трава уже вечером стояла такая, будто не мяли.
Потому я не удивилась, когда она, пришептывая нечто неуловимое и быстрое, затопала мимо меня в чащу. Даже дверь не закрыла.
– Баб Варви, так ты поможешь?
Спросила больше для душевного успокоения.
И проворчали мне неразборчиво про «ведающих матерей», про дар поколений и про то, что в помощи просящим никогда не отказывают. Спустя минуту не разглядеть было меж стволов и высокой травы ее седой пучок и блеклую заношенную кофту.
Село опустело, словно застыло во времени. Пустое, но такое же мирное, спокойное под ярким синим небом.
Я вернулась к кромке леса и оттуда смотрела на абрис заборов и крыш, на далекую помпу колодца, на цветущие до самой поздней осени во дворах грушевки. Раскидистые, танцующие ветвями под ветром.
«Как же Катлан спасти?» Как не дать домам сгореть, что для этого сделать?
И принялась крутить, как кино в голове, варианты.
Вот приходят враги… Вот зло и удивленно рыщут по округе – куда все подевались? И грабить времени нет, им кричит предводитель о том, чтобы поторопились «догнать, прирезать, чтобы не предупредили других…» Лицо гадостное, узкое, черные глаза полны ярости. Я несколько раз тормозила «фильм» в этом моменте и каждый раз испытывала дикое желание плюнуть этому уроду в морду. Аж забывала, зачем устраивала «просмотр», представляла в руке Кеев нож и вонзала его в поганого Тура, точно в манекен. Еще раз, еще, еще… После вздрагивала, выныривала, вспоминала, что я здесь затем, чтобы найти способ сохранить дома в целости…
Избы поливали какой-то жижей, бросали, когда уезжали, зажженные факелы, старые доски каждый раз занимались быстро.
Даже если примусь таскать воду с колодца, даже если подкачу телегу – хоть ведрами, хоть как… Не успеваю. Ни в одном варианте не успеваю.
Помощи звать неоткуда, и по всему выходило, что у меня одной хватит сил залить пламя у четырех, в лучшем случае пяти домов. На глаза наворачивались слезы бессилия, а в ушах голос Кроша. И все, вроде бы, ясно – что всех не спасти, что выбирать приходится главное, но прогоркло внутри. И так хорошо пока снаружи – бабочки, шмели, шум дубравы. Сохло вдалеке на веревках оставленное хозяйками белье – ведь все не забрать.
– Сидишь? – вдруг послышалось сзади тогда, когда я в очередной раз раздраженно терла глаза, чтобы через минутный отдых попробовать покрутить еще «варианты».
Бабка Варви. Сделала крюк, вышла сюда, зачем?
А по мне и так видно, что сижу. Чего отвечать?
– А раньше не говорила, что «видишь».
Я сразу поняла, о чем она – о даре предвидения.
– Я не всегда… вижу. Редко.
Врать не стала – нет смысла. А объяснять, что я выкупила эту способность в другом мире за большие деньги, и того глупее.
– Слезы льешь чего? – Варви смотрела прямо в душу.
– Избы погорят. Как ни пытаюсь понять, как сберечь – не могу. Каждый раз их поджигают с дальнего конца, и пока воду таскаю… В общем…
Я говорила с ней, как с соратницей из штаба. Не таясь, не вдаваясь в детали – так говорит коллега с коллегой. Поначалу удивилась этому факту, ведь знакомы мы с ней были в другом временном отрезке, в другой, можно сказать, «жизни». Потом пожала плечами – нас здесь всего двое, а, значит, мы и есть коллеги по несчастью. В одной лодке теперь.
– Если бы помощь позвать, если бы заранее привести, но ведь не поймут…
– Не поймут.
«Думаешь, зря мы отдельно от других с Агапом живем?» – делились старухины глаза.
И опять набрякли слезы.
– А если дождь?
– Что?
– Дождь тебе поможет?
Я ушам своим не верила. Дождь? Конечно! Он затормозит возгорание, а уж если сильный…
– А ты можешь?
Старуха опять чего-то бормотала не то ворчливо, не то задумчиво.
– На рассвете?
– Да.
– Дождь, – повторила она неопределенно, – это хорошо. Свежо, пахнет вкусно…
А я вдруг поняла, что жгут мне пальцы в кармане чужие бусы.
– Баб Варви…
И явила на свет янтарь. Та смотрела на украшение несколько секунд, затем нахмурилась, поджала и без того едва заметные морщинистые губы.
– Отдай той, у кого взяла, – посоветовала строго.
«Отдам».
У меня будто камень с души свалился.
Она уже уходила, а я все поверить не могла – дождь! Если с самого утра польет дождь…
– И, слышь… – Варви обернулась ко мне, когда уже отдалилась на несколько шагов, – ты ночевать где вздумала? К своим пойдешь или здеся?
– К своим долго…
Я имела в виду «здесь, конечно». Где-нибудь недалеко. Но отшельница истолковала мои слова по-своему:
– Приходи ко мне в избу вечером, лавка есть.
– Приду, – шепнула я уже удаляющейся спине.
«Если дождь, я успею».
Стихло среди стрекота сверчков и цикад непрерывное бормотание-заговор, спину Варви скрыла высокая зеленая трава.
* * *
(Jacob's Piano – Bo's Theme)
Поздний вечер.
Лавку мне выделили добротную, не узкую, покрытую матрасом. Труба не чадила, печь не горела; о чем-то негромко разговаривала в избе Варви с Агапом – тем самым Агапом, который утром не пойдет в село за продуктами, который останется жив. Вот так и меняется судьба одним чьим-то действием, чьим-то словом. Сколько же вариантов событий мы меняем ежесекундно в «сейчас»? Голова от таких мыслей кругом – мне бы спать, за день от напряжения устала так, что стоять тяжело, не то, что думать. Но я все равно почему-то торчала на крыльце, смотрела на совершенно чистое пока еще темно-синее звездное небо и волновалась. Только теперь поняла, что не знаю, что говорить, когда выяснится, что Гил в наших краях не появлялся, что гонца вовсе не было. Ведь всплывет когда-нибудь, ведь Дьян спросит…
Ааа, бросить надо мысли и идти спать.
Стих в доме разговор. Прежде чем погасить ночник, Варви вышла на крыльцо – не то увидела мой силуэт в оконном проеме, не то тоже решила подышать. Остановилась рядом – невысокая, ниже меня на полголовы.
– Чего не спишь? Лавка плохая?
– Лавка хорошая.
В доме точно лучше, чем на земле. И всякая лежанка хороша.
– Вот я все думаю, – я не стала врать, – что скажу, когда спросят, что посланца-то на самом деле не было. Что не проезжал мимо Катлана никто.
– Спросят, потому что боишься. А чего боишься – всегда тебя нагоняет.
Мудро.
– А можно я скажу, что это ты?
– Что я?
– Ну, что это ты будущее увидела и предупредила.
Я никогда не отличалась талантом к манипулированию людьми или судьбами, но в данной ситуации только слепой бы не увидела, что подобная ложь на руку. Сельчане теперь и без того старуху за поднятую траву не забудут, а уж если узнают, что она жизни спасла…
– Негоже врать-то. Я, конечно, кой-чего вижу, но не так ясно, как хотелось бы. Где это видано, чтобы из лжи хорошее родилося?
Она была права, приходилось это признать.
Тогда и вовсе непонятно, как мне самой выкручиваться. Я думала хозяйка дома уйдет, но она все стояла рядом, о чем-то думала.
– Скажи им, – посоветовала мгновенье спустя, – что встретила кого-то похожего на Гила. Представился гонцом, сообщил весть. Мало ли доброжелателей…
И то дело. Пусть хлипкое объяснение, но все лучше, чем выдавать правду про другой мир и информаторов.
– Спасибо.
Хорошо, что она не спрашивала лишнего. Будто чувствовала, будто знала, что происходящее может быть связано с запретной дверью, а потому молчала. Стоял неподвижно вокруг лес, а вверху небо чистое-чистое, ясное-ясное.
– Ты не смотри, – Варви поняла мысль по молчанию, – что звезды. Будет тебе дождь.
– Ты только разбуди, чтобы не проспать.
– Все случится вовремя. Гром разбудит. Иди. Спи.
И ушла в избу первая.
Лавка и правда оказалась добротной. Даже Агап не храпел – чудная ночь. Тепло, тихо.
А мне вспоминался Кей. Хотелось сиюминутно понять, как я могу вернуться, увидеть его, начать крутить в голове варианты, но мозг так устал, что не мог смастерить ни один стартовый диалог. Выдохлась. И ладно. У меня есть еще двое суток «с даром», чтобы успеть отыскать лазейку, чтобы понять, как уйти из этого мира, не обидев при этом ни отца, ни мать.
Я успею.
А Кей в воображении застыл передо мной, как далекое ясное, различимое созвездие. Казалось, мы стоим друг напротив друга, а между нами стекло, разделяющее два мира. Его рука с одной стороны, мои пальцы с другой. Как зеркало – мы друг друга не видим, но чувствуем сердцами, связь не прервалась.
– Я вернусь, – шепнула в темноту, больше самой себе.
Найдется дорожка. Уж если возможно то, что происходит сейчас, то нечто большее и грандиозное возможно и подавно.
– Не грусти.
А он почему-то грустил. Будто не верил в хорошее, будто чертовски сильно устал. До предела. Оно и понятно: мне досталась роль «жертвы», которая даже не помнила, как в нее стреляли, а ему пришлось нажимать на спусковой крючок. С открытыми глазами, ясным умом и понимающим сердцем. Я бы не смогла. Он смог. Не потому что не любил, а потому что очень любил – я была в этом уверена.
«Найдется дорожка».
Для меня в другом мире прошел год. И я только теперь, лежа в избе, пропахшей золой и травами, поняла, насколько сильно отвыкла от родного мира. Мне не хватало стеклянных небоскребов, уютных кафе, асфальтированных дорог. Не хватало суматохи центральных улиц Пайнтона, дождей, стучащих по мостовым, даже зонтиков. Да, в Катлане поля, леса, простор и вольные ветра, но сердце тянулось в чужой и бесконечно далекий отсюда город. Кажется именно в этот момент я сделала выбор, где хочу дальше жить. Как? Будет цель, будет путь.
Ворочалась, несмотря на усталость, я долго.
Уснула ближе к полуночи.
В какой-то момент – сама не поняла, какой, – проснулась и поняла, что снаружи поднялся ветер, а по крыше мелко задробил дождик. Всполошилась, что люди у озера промокнут за ночь, но чуть погодя вспомнила, как Дьян приказывал собрать в дорогу большие тенты, успокоилась. Все с ними будет хорошо. У всех будет.
И, подспудно ожидая грома, уснула.