Глава 12. Ни смотря ни на что, шансы у неё очень хорошие

Воскресенье. За последние месяцы оно стало единственным днем на неделе, когда я позволяю себе не отвечать на звонки по работе. На этот день я планирую различные выезды и встречи. Бывает, в сопровождении Димки, бывает нет. Но, ни одно воскресенье, на прошедших неделях, не было проведено мною дома. Потому, как означало бы слишком много свободного времени разом. Слишком объемный «шорт-лист» грустных песен в устройствах. Слишком большую ответственность и вероятность того, что оставшись, один на один с собой, меня накроет эмоциональной лавиной. Раздавит. И молить об эксгумации станет гуманнее, чем пытаться вновь собрать себя заново.

На этот день у меня так же были расписаны планы. Алиске вскоре исполняется восемь и, мы с Димкой, планировали выехать за город, для осмотра владений комплекса, где, по его мнению, можно отметить столь «значимое» событие. Так же следовало решить, стоит ли бронировать там места для встречи нового года в небольшой и уютной компании или же нет?

На дворе начало декабря. Так или иначе, стоит заранее озаботится планами. А как бы хотелось оставить в уходящем году все плохое! Начать январь с чистых эмоций, с новых возможностей, наконец-то увидеть Макса… Здесь. В идеале. Или же улететь…к нему. Через какое время, после подписания бумаг о чужом разводе, мне позволят использовать эту возможность? И откроют ли визу? Вообще…

Вздыхаю, обещая сама себе, к середине месяца, сформировать на листке все свои желания и мечты более тщательно, завернуть в красивую бумагу и оставить подарком под ёлочкой. Сжечь в полночь. Чтобы непременно сбылось.

Воскресенье. С самого утра всё пошло не по плану: Мария Тимофеевна приехала к семи, под предлогом провести в квартире генеральную уборку, в отсутствие хозяев, (приурочив её, ознаменованием подготовки к новому году), Димка наоборот опаздывал к назначенному мной времени, отзвонившись о необходимости решить какое-то срочно возникшее дело, (а после и вовсе попал в застойную пробку), Алиса начала капризничать, с того момента как открыла глаза, и не слезала с рук, заходясь громким криком, (стоило только прекратить её монотонное укачивание).

Подходит к концу второй час этого бега по кругу. Или уже больше? В желудке лишь кофе. Урывками. И тот, холодный. Фоном: бесконечно работающий пылесос, отжимающая стиральная машинка, обещания Верховцева появиться при первой возможности, крик ребенка на ухо.

— Зубы, — комментирует со вздохом Мария Тимофеевна и пытается забрать дочь от меня хотя бы временно, но она ни в какую не идёт с моих рук. Исходит, в ответ, небывалой истерикой. В итоге помощница оставляет меня наедине с этим новым, неизведанным ранее понятием. Уходит, занимается своими делами, но периодически заглядывает и пытается повторить «пересменку». Мы обе проигрываем в упрямстве Алисе Дмитриевне.

На мне, до сих пор, лишь пижама. Волосы наспех закручены в быстрый пучок. О прочих сборах в дорогу, и приведении себя в порядок, не может идти речи. Дочь требует постоянных укачиваний. Отказывается от еды. Раздирает горло оглушительным криком, стоит только замедлить темп или попытаться куда-то её усадить. Слёзы градом катятся по лицу. Маленькие ручки тянутся вперёд, цепляются за волосы, детали одежды. Делают больно, но не отпускают.

Уговариваю. Объясняю. Уже едва не плачу сама. Верховцев не спешит. Время издевательски медленно тянется. Спина буквально отваливается. Всё тело ломит, то ли от бесконечной физической нагрузки, то ли от того, что, в подобном возрасте, дети уже весят значительно ощутимо. Укачиваю. Обнимаю. Успокаиваю голосом. Пою песни. Неустанно хожу, наматывая километры. То и дело возвращаюсь к телефону, ожидая заслуженной пересменки. Если Алиска пойдёт к отцу. В чём, на данный момент, я уже не уверена.

Голова идёт кругом. Общая усталость даёт знать о себе. Немного покачивает. Абстрагируюсь, зацикливаясь на одном действии. Ровно до того момента, пока спину, в бока не прокалывает острой болью. Так что темнеет в глазах. Убеждаю в необходимости и пересаживают дочь в кроватку, поднимая борта, активирую маятник. Тонкий писк режет слух и бьёт по ушам, но я сажусь рядом, на пол у решетки и бездумно качаю. Чуть проще, уже не на руках. Мария Тимофеевна сочувственно осматривает изменения, протяжно вздыхает и прикрывает за собой дверь.

Жалобный писк переходит в уверенный крик. Дочь цепляется за деревянные перекладины, встаёт, падает, тянет руки… И жалко её. И себя. В невозможности выполнить свои обязанности более чётко. Складно. Правильно. И больно. Морально. И физически. Боль расходится в каждую клеточку тела, плотной сеткой тысячи импульсов. Сердце замирает. Словно прислушивается к общему отклику. Мышцы дрожат по инерции. В такт предыдущим укачиваниям. Руки отходят от веса. Сковывают. Немеют. А ноги и того хлеще. Тянет сверху вниз: от живота и до краешков пальчиков. Пытаюсь мысленно усмехнутся, тому, какой развалиной стала за последние дни. Прикрываю дрожащие веки, под звонкий и жалобный призыв дочери. Вместо лёгкого смешка, выпуская из губ болезненный стон от ещё одного прокола, напрягающего поясницу, живот и всё тело. Пара секунд. Оставшихся в сознании мгновением снятым эпизодом в замедленной съёмке. И темнота. Манящая своей вседозволенностью. Вначале перед глазами. Потом глубже. Разливающаяся ярким взрывом. Многообразием темных оттенков. Абсолютная. Глубокая тьма, а не вспышка. И желанная пустота. Спокойствие. Даже в мыслях.

— Куська, ты чего творишь, а? — обеспокоенно выводит Димка, пытаясь добавлять голосу позитива. Звук доносится будто из вне, а потом увеличивает громкость. Пугает. Где-то рядом обеспокоенно причитает Мария Тимофеевна. Не вижу, но слышу.

Поворачиваться особо не получается. Тело, точно сковано спазмом. Открывать глаза полностью и вовсе не хочется. Там так темно и спокойно, а здесь… Дневной свет слишком сильно бьёт по сетчатке.

— Больно, — проговариваю с надрывом.

— Конечно больно, — поддакивает Верховцев в ответ. — И будет болеть. Мария Тимофеевна убрала ковер. Ты так звучно приложилась затылком к полу, я даже с порога услышал!

— Везде, Дим, — кривлюсь от очередного прострела. Приступ за приступом. Боль возвращается. Тянет. Изматывает. И, кажется, нет ей уже предела.

— Дай-ка я гляну, — осматривает напряжённо, убирая мою правую с живота. Мария Тимофеевна быстро щебеча, что-то уточняет по поводу врача. Не вникаю. — Здесь как? — уточняет Димка ещё более обеспокоенно, слегка прощупывая напряжённое тело. Матерится сквозь зубы, прослеживая по мимике мою реакцию. Аккуратно приподнимает меня, перенося на диван: — Лежи, скоро доктор подъедет, посмотрит. Мария Тимофеевна уже вызвала.

— Отцу в своё время вырезали аппендицит…, — вывожу с трудом.

— Кусь, я не врач и не могу просчитать коэффициент генетической предрасположенности, — пытается отшутиться, а губы и глаза остаются серьезными. Слишком. И напряжёнными. Скованными, как будто чем-то весомым. Страхом? — Потерпи, родная, — уговаривает монотонно. — Сейчас всё узнаем. Станет полегче.

— Как ты смог заставить её замолчать? — улыбаюсь, сквозь боль, понимая, что фоновое наполнение комнаты лишилось своего основного звука.

— Просто пришёл, — пожимает плечами. — Алиска увидела и успокоилась. Видимо это она на тебя ругалась, а ты и не поняла причины.

— Спасибо за тишину, — вывожу прикрывая глаза.

— Лежи, — заключает резонно. — Сейчас всё будет.

***

Спустя какие-то минуты, в комнате, ведомые Марией Тимофеевной, оперативно появляется бригада врачей: седовласый мужчина, тучного вида, с небольшой, опрятной бородкой и миниатюрная брюнетка лет двадцати пяти, в униформе, делающей её раза в три шире.

Врач здоровается, монотонно уточняя имя, возраст, жалобы. Девушка присаживается и пишет. Моя помощница жалобно причитает, начиная с того, «что я не ем и никого не слушаю». Суровый мужчина благодарит за сознательность и взглядом «просит» позволить начать работать.

Практически на все вопросы, заданные им, отвечает Верховцев, держащий на руках дочь. Но, с каждым новым, мужчина обращается непосредственно ко мне, не удостаивая его своего детального взгляда.

Аккуратно и плавно осматривает меня. Прощупывает пальцами бок сверху донизу, влево, вправо. После пальпирует оставшуюся брюшную полость, уточняя серьёзным тоном:

— Оперативные вмешательства? Сильные воспаления ранее?

Димка вновь пытается высказаться, я же мимикой отрицаю. Кривлюсь от боли и дышу тяжело, медленно.

— Сколько ребенку? Вскармливание? От какой по счету беременности и родов?

— Почти восемь месяцев. На смеси, — мгновенно вставляет Верховцев. — Всё первое. Вел и принимал в частной клинике Ковалев.

— Железо в крови, во время беременности? — уточняет врач, осматривая кожные покровы.

— Тащили вверх с самого дна, — качая дочь, негодует Верховцев. — Особо без толку. Она же до родов буквально на воде, да принудительно на витаминах. Так и не понял, то ли не лезло, то ли желание блюсти фигуру?

— Что с циклом? — не реагируя на эмоциональный выпад, продолжает врач. Бросает недобрый взгляд в сторону Димки, проговаривая с издёвкой: — Что же вы замолчали, молодой человек? Сложный вопрос выпал? Или мы всё-таки дадим девушке слово?

— Дим, принеси, пожалуйста, мой телефон, — вывожу просьбу медленно и тихо.

Выполняет. Насупившись и я молча показываю календарь в приложении, поясняя:

— Врач обещал стабилизацию к году.

— Ну да, — кратко комментирует в ответ. — Ковалев это может. Молодой человек, можно попросить вас прикрыть эту дверь с той стороны? Бываю такие осмотры пациенток, которые проходят без мужа.

— Конечно, — заключает Верховцев ещё менее довольно и выходит, оставляя меня с бригадой наедине.

— Всегда такой шустрый, да? — усмехается врач. — Хотя, о чём я спрашиваю и так всё видно, — выводит себе под нос и я не понимаю смысла комментировать далее.

— Вы позволите? — уточняет тише. — Необходимо осмотреть вас гинекологически. Когда вы были на приёме у Ковалева в крайний раз?

— Спустя три месяца после родов. Следующий рекомендовали через полгода, — вывожу с трудом приподнимаясь. Он помогает. Девушка сидит и записывает.

— Надо было зайти раньше, — чеканит сердито и просит медсестру помочь мне раздеться. Не дышу, позволяя облегчить свою участь и провести над собой любые манипуляции.

Осмотр занимает неприлично малое время. Словно он и не нужен был вовсе. Или же, врачу хватило и единого взгляда, чтобы убедиться в правоте поставленного диагноза.

— Помоги собраться и набери мне Кудрявцеву, — заключает серьёзно, скатывая с рук тонкие латексные перчатки.

«Собраться» остаётся в мыслях, но тут же ощущаю усиление боли и, в надежде избавления от неё прикрываю руками глаза.

— Слушай, Рай, у меня тут похоже внеплановая, — начинает, неестественно быстро тараторя. И мне кажется я теряю слова, или суть разговора. — Да, маточная. Три — три с половиной. Мажет сильно. Плюс тяжелая анемия. Да хрен его знает, я ж без кресла не проверю нормально: то ли сохранять, то ли уже чистить, — слушаю не понимая, а переспросить не решаюсь.

Медсестра помогает одеться. Уточняет по поводу теплых вещей. Отрицательно качаю головой, поясняя:

— Всё в другой спальне.

И она уходит, оставляя за собой небольшой зазор неприкрытой двери.

— Первые роды, с первой беременности, — продолжает вести диалог врач. — Почти восемь месяцев назад. Вызвали с подозрением на аппендицит. Сильные боли. Ну, естественно. Цикл нерегулярный и среди этого срока мазало. Пациентка грешила на менструацию. Похоже повторная отслойка, — поджимаю губы, ощущая подступающие слёзы. Услышанная информацию не поддается анализу. Она ставится под вопрос. Вернее… — Да, хуй знает насколько эта отслойка, — матерится, заявляет резонно. — Пока не льёт, но мажет знатно. Забираю, конечно. В двадцать первую? Примут? Спасибо.

— Что значит…? — вывожу тихо.

— Что именно, по вашему, Анжелика Викторовна, я, как врач с многолетним стажем сказал не так? — издевается, смеривая мою реакцию странной улыбкой.

— Всё, — проговариваю с трудом, а Мария Тимофеевна уже подлетает с очередной порцией причитаний и с сумкой, в которой заботливо сложены мои вещи.

— Во всем я не мог ошибиться, — заявляет решительно. — В профессии врача не бывает таких прецедентов. Хоть в чем-то, да угадал. В вашем случае — это повторная беременность.

— Ковалев, — серьёзным тоном выводит от двери Верховцев, удерживая на одной руке дочь, а во второй телефон, которому дана команда быстрого набора. — Игорь Александрович, — начинает мягко и льстиво. — Дорогой, у меня тут очередное ЧП. Нет, удивлю, Анжелика. Я вам сейчас врача скорой помощи дам, скоординируйте, пожалуйста, дальнейшие действия.

— Дим, не надо, — тихим шепотом. Неловко. От того, что он услышал и, кажется, понял суть первее меня.

— Кусь, ты давно была в государственных клиниках? Хочешь сдохнуть, пока два часа в коридоре будешь ожидать заполнения всех бумажек? — повышает голос, не сдерживаясь и мои слёзы моментом находят выход, оплакивая себя, всех и ситуацию в целом.

— Молодой человек, не утрируйте, — усмехается врач, забирая из его рук мобильный. — Скворцов на проводе, да, Игорь, здравствуй. Ну, что хорошего тебе сказать…, — начинает душевно и вываливает второму коллеге уже ранее сказанное. Только, теперь и Димка с Марией Тимофеевной слышат «полный расклад». А мне от чего-то становится жутко стыдно и неловко. Глупо испытывать подобные эмоции, когда тебя «треплет» боль. Однако, они настолько сильны, что, возможно, перекрывают и это физическое безумство, творящееся с моим организмом.

***

Приемная врача: гинекологическое кресло, аппарат УЗИ. Всё и сразу, как бы высказался Верховцев, минуя сотни бумажек. Правда, одну всё же пришлось подписать. Приехав на место, на скорой, мужчине с аккуратной бородкой и добрыми глазами, понадобился от меня отказ от госпитализации. Частные клиники — своё государство.

— Позволь убедиться, старику, что он не ошибся, — здоровается за руку врач скорой помощи с Ковалевым.

— Прошу, — смеётся тот, пожимая плечами. — Михаил Анатольевич, да твои пальцы всегда были точнее аппаратов УЗИ, неужели они огрубели?

— Скорее я, — выводит лукаво. — Девушки перестают верить на слово.

— Ну, если так, — подхватывает знакомый врач. — Пошли убеждаться.

— А вот и мы, — комментирует Ковалев, увиденное на экране. Включает звук и я замираю, как в первый раз. Не дышу. Не шевелюсь. Прошу сердце стучать тише и реже. Боюсь спугнуть, ненароком уйти из-под датчика и перестать слышать то, от чего невозможно оставаться спокойной: тихие удары второго сердца в себе. — Видишь. Всё хорошо. И отслойка не такая значительная. Прав, что повторная. Поправимо. Со сроком тоже не ошибся. Три с половиной. Прикрепление по задней стенке. Поднимем железо. Начнет есть и живот станет видно.

— На сколько я понимаю, — с прищуром комментирует врач скорой помощи. — Отцы детей разные и, парень тот, мужем девушке не является.

— Глаза у тебя, Анатолич, тоже ещё не ослепли, — саркастично выводит Ковалев, не отводя взгляда от монитора.

— Тогда сбереги девочку, Игорюш, — протягивает мужчина с бородкой, поднимаясь со стула и хлопая моего врача по плечу. — Помимо подписания договоров на оказания медицинских услуг, ты когда-то ещё давал клятву. Ни смотря ни на что, шансы у неё очень хорошие. И это я не о маме.

Прикрываю глаза ладонями. Тяжело вдыхаю. Губы самопроизвольно растягиваются в улыбку, через которую, буквально выдыхаю всю свою благодарность кратким:

— Спасибо.

— Это моя работа, — отзывается с улыбкой, проникающей в голос. Принимает мою теплоту и исчезает из вида за дверью.

Я же остаюсь на дальнейшем осмотре. Рядом появляется медсестра, помогающая во всем и всюду. Несколько уколов в вену. Привычные капельницы под присмотром врача. Считывая мой сердечный ритм и крохотное частое сердцебиение.

Кладу свободную левую на живот, до сих пор полностью не понимая происходящего. Три. Месяца. Чуть больше. Моё первое знакомство. С Веной.

Перевод в палату, сродни той, что занимала прежде.

— Отдыхайте, Анжелика Викторовна, — приговаривает ласково медсестра, меняя растворы для капельниц. Кажется, сейчас в ход идут обезболивающее и витамины. Сознание начинает медленно плыть, а желудок привычно молчит, получая питание в кровь напрямую. — Игорь Александрович запретил ваши посещения на сегодня. Спите. Я подежурю.

— Спасибо, — с трудом выдерживаю открытыми веки. — Мой телефон?

— К сожалению, этот момент мне не известен. Если он в вещах, то, не беспокойтесь, уже переведен на бесшумный.

— Приемные часы?

— Как и прежде, с десяти утра, — заключает уверенно.

Ещё раз, но уже менее бодро, вывожу «спасибо» принимая мысль, что впереди достаточно времени, чтобы выспаться и подумать. Подумать и выспаться. Перед встречей и разговором с Верховцевым.

***

— Отлично разыгранная комбинация, — ухмыляется Верховцев с порога. — А я то голову ломаю днями и ночами на тему: что с ней не так и почему она ведёт себя столь странным образом? Ты, родная, всё знала, — констатирует, а не уточняет. — Но, вчерашний спектакль удался на славу. Не ожидал, что в тебе таятся такие актерские способности. Я, честно, повёлся.

— Не знала, Дим, — комментирую сухо, не собираясь оправдываться. Для него лишние слова, точно красная тряпка. Нужны факты. Именно ими Димка привык оперировать. Ловко жонглировать. Пустые слова не поставишь в свою защиту. Они, словно карточный домик: подуешь — рассыпется.

— Тогда что это? — вытаскивает из моей сумки, которую зачем-то принёс, тест, окрашенный реагентом в две поперечные бурые полоски. Одна из них яркая. Другая не очень. — Искал документы. Ковалев просил принести, — отмахивается зло, на мой вопросительный взгляд.

— Этот тест неправильный, Дим, — улыбаюсь, чувствуя себя полной дурой. Словно берусь опровергать избитые истины: что вода не течёт, ветер не дует, огонь не согревает и, в общем-то всё несусветная глупость.

Верховцев тоже не понимает. На тесте четкие две полоски. С такими фактами не поспоришь.

— Вернее, не так, — выдыхаю, стараясь спокойно донести суть, он же стоит у порога и хмурится, наверняка считая, что я принимаю его за идиота. — Дим, Лизка заставила меня сдать тест на пару с ней, после Мюнхена. Он был отрицательный. По инструкции, результат, который появляется спустя пять минут, не является верным. За нужный временной отрезок на нём проявилась только одна полоска реагента.

— Кусь, — проговаривает обманчиво ласково, сохраняя подобие оскала. — Так может ты время не так засекла, а?

— А может так было надо? — философствую, пожимая плечами. Стараясь не реагировать на его провокации. — Для чего-то. Не знать.

— Как же. Ещё заяви, что это судьба, а не херовое предохранение, — фыркает звучно, привычным жестом взлохмачивая волосы. Без этого понятно, что он на пределе, а мимика, знакомые ужимки, лишь подтверждают подобное. — Родная, ты же понимаешь расклад ситуации? В дальнейшем: либо он воспитывает моего ребенка, либо я его.

— Спасибо, что не говоришь об аборте, — заключаю серьёзно. Слишком честно. Интимно. Одной фразой оголяя перед ним душу.

Дёргается. Как от пощёчины. Были бы под рукой сигареты — прикурил тут же. Ставит мою сумку на полку. Прячет кулаки в брюки. Карманы не скрывают напряжение рук и периодическое хождение пальцев. Напряжённые губы пробивает улыбкой. Ноздри, выдыхающие до этого в два раза больше положенного, тоже приходят в норму. И лишь глаза остаются покрытые льдом. Знакомый, когда-то, цвет молочного шоколада с вкраплением карамели, становится остывшим эспрессо. Крепким. Терпким. И уязвляющим.

— Дим, прости, — шепчу, отчасти испуганно. И меня вновь морально разматывает. Размазывает по нему, возвращая эмоции, присущие нашим былым отношениям: безграничную вину и обязательства ощущать ответные чувства. Вместо тех, настоящих, что действительно есть или были к нему: безмерная благодарность за поддержку и веру в меня, дружеская симпатия и, возможно даже, любовь, больше похожая на сестринскую что ли…

Сердце выбивает набат. Отдается громом в ушах. И, если бы сейчас ко мне были подключены датчики — они шкалили бы на максималках визжа на превышение всех параметров.

— Прости меня, — выдаю обречённо. — В сотый. В тысячный раз. Прости. За всё. Пожалуйста, Дим. Я слишком давно и бесповоротно совершила свой выбор. И, в этой ситуации, ребенок — вроде лакмуса. Тест на совместимость. В подтверждении того, что всё правильно.

— У меня есть ряд претензий, касаемых твоего выбора, — заключает устало, присматриваясь далеко не по-доброму. — И сомнения, по поводу твоей адекватности на этих лекарствах.

— Дмитрий Андреевич, — здоровается Ковалев, появившийся на пороге. — Могу я обсудить с вами текущую ситуацию?

— Конечно, — выплёвывает он недовольно. — Отдыхай, родная, я скоро буду.

Краткий стук в дверь. Практически сразу. Едва успеваю перевести дыхание, после одного разговора. Тонкие пальчики с алым маникюром, приоткрывающие деревянное полотно. Каштановые волосы, вьющиеся широкими спиралями.

Посетительница аккуратно заглядывает.

— Одна? — уточняет открытой улыбкой, а я широко распахиваю глаза, провожая её внутрь тревожным взглядом.

— Разрешите представиться: Диана Нур. Ваш адвокат, посол доброй воли и по совместительству тот, кто в данной ситуации вполне способен представлять интересы посольства РФ, находящееся на территории прекрасного города Вена.

Её улыбка лучится довольствием, а взгляд так и буравит меня насквозь, обязуясь что-то ответить.

— Интересная фамилия, — проговариваю невпопад.

— Папа англичанин с малайзийскими корнями, мама русская. На момент моего рождения все оплакивали смерть Леди Ди. В общем, выбора носит другое имя у меня не было, — заключает без доли веселья, присматриваясь ко мне ещё более яро, сквозь широкие большие очки.

— И что вы здесь делаете? — выдаю мягче и более доброжелательно.

Она хмурится, проговаривая сама себе:

— Толи я чего-то не догоняю, то ли меня зря убеждали в том, что лекарства не влияют на эмоции и процесс восприятия информации.

Пара длинных секунд. Распаляется в ответной улыбке, заключая укоризненно:

— М-м, теперь понятно. Сразу нельзя было об этом сказать? Стою тут, распинаюсь.

Достает из сумки телефон, видимо подключенный к наушнику. Передает мне горящий экран, переводя звук на динамик и я моментально теряюсь в эмоциях, слыша рядом любимый голос.

— Привет, Беда, — выводит с мягким смешком. — Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, — заверяю, не способная контролировать глупой улыбки, что расползается в стороны, занимая собой минимум половину лица. — Пробуду здесь пару дней, наверное…

— Я разговаривал с врачом, — выводит пространственно. — Он советовал задержаться тебе на неделю.

Прикрываю глаза, моментально просчитывая, что в этом случае следует сделать. Попросить Ковалева привезти сюда дочь? Оставаться под наблюдением вместе с ребенком или же написать очередной отказ, сославшись, как прежде, что со всем справлюсь дома? И что делать с работой…?

Мысли не путаются, а следовательно, вопрос по поводу моей адекватности, прозвучавший от Димки, с повестки дня вполне можно снять.

— Макс, — вывожу тихо, на выдохе, а щеки заливает от волнения краской. — Ты уже в курсе, что обе комнаты в доме должны быть розовые? — задаюсь, не зная какой информацией он владеет. Останавливаюсь на одном вопросе и стараюсь пока даже не думать о большем.

— Не хочу тебя пугать, — заявляет со знанием дела, — Но, этот проект как конструктор, в него можно добавить ещё с десяток подобных комнат. Хоть розовых, хоть голубых.

— Не пугаешь…, — вывожу аккуратно и отчасти смущенно. Разговаривать при посторонних… Всё же немного неловко. — Абсолютно даже, — заключаю серьёзно, бросая взгляд на девушку, что стоит у окна, перебирая бумаги в своей объемной папке и, вроде как, даже меня и не слышит.

— Ты…, — вывожу в камеру и отвожу глаза, достаточно сильно дуя на них, чтобы слёзы не перекрывали возможность дышать и говорить разом. А губы дрожат. Но по-другому. Вне привычной печали. Они вибрируют на улыбке.

— Рад, — дополняет за меня, выбивая из лёгких весь воздух. Подтверждает то, что я побоялась озвучить. — Бесконечно. Ты моё сокровище. Не устаю ежедневно убеждаться в этом.

— Я тебя очень жду, — не справляюсь с эмоциями, всё же закрывая лицо ладонями. Дыша, глубоко и урывками. Словно долго без воздуха. Словно откуда-то из глубины и кислорода в крови катастрофически мало. Кое-как справляюсь, опуская на губы домик из сложенных пальцев. Вывожу с меньшим надрывом. — Мы. Ждём, — улыбаюсь, вне своей брони. — Врач сказал, что она умница. Просто тихая скромница, которая спряталась до нужного часа. И скорее всего, будет очень похожа на папу, — проговариваю, завершая рефлексивным смешком. — Я до сих пор особо не верю. И не понимаю. Но я слышала это сердечко и, если бы ты был рядом… — Поджимаю губы и улыбаюсь разом. И плачу. Растирая слёзы руками. Не задумываясь о том как выгляжу в этот момент. Вряд-ли адекватно.

— Так всё, я сама сейчас разревусь, а мне ещё надо работать! — вспыхивает рядом шатенка, приподнимая очки и промачивая глаза под ресницами. Обдувает, на мой манер. Приближается ближе. — Давай уже, гений-архитектор! — подначивает, а после вновь переключается на меня. — Согласна? По-моему, вполне согласна! — обращается к камере, ставя передо мной раскрытую бархатную коробочку, с кольцом в виде «галочки» усыпанной сотней сверкающих камней. Или же, выполненное в виде латинской заглавной «V».

Вздыхаю, не отрывая от неё взгляда. Рядом с коробочкой появляется ручка и документы.

— Виктори, — комментирует довольно шатенка. — Как символично. Кажется, над именем для дочери, вам, как и моим родителям, дальше задумываться ни к чему. Я не услышала, она ответила или нет? — уточняет ехидно, заглядывая в экран, а потом вопросительно смотрит на меня, поясняя серьезно:

— В общем, так, дорогая. Я надеюсь, ты и без моих комментариев понимаешь, что эта «акция» никак не связана с твоим нынешним положением. Он документы в посольство подал ещё в твой первый приезд, когда «срисовал» паспорт. Однако, наши работают менее компетентно, нежели братья австрийцы, поэтому новый паспорт, как и разрешение на вступление в брак, спустя месяц, были для тебя ещё не готовы. Пришлось выждать какое-то время, но, благодаря стараниям твоего бывшего, для тебя перекрыли выезд. Я всё это время искала решение ситуации, а тут, считай подфартило! — усмехается звучно, поправляя опадающие на лицо волосы. — Это я к чему вообще? — включает деловой тон, раскладывая по полочкам вышесказанное. — Я своими глазами видела это кольцо, ещё до очного знакомства с тобой. Макс очень ждал этого момента и твоё «да», для него действительно важно. Слишком. Если не сказать большего. Я выйду на пять минут, окей? Больше времени не дам. Мне, в отличие от вас надо работать и заметьте, это у меня получается неплохо!

Посылает в камеру воздушный поцелуй и буквально через секунды скрывается за дверью. Я даже не успеваю услышать стук её каблуков, концентрируясь на «картинке напротив».

— Макс, ты правда считаешь, что я ещё не сказала тебе своё «да»? — задаюсь, отчасти даже с обидой. — Когда я, тысячи раз за день делаю это в мыслях: выбираю тебя. Самопроизвольно думая о тебе. Представляя. Или что-то планируя. И это только дневная сумма, — кривлюсь представляя этот сумасшедший масштаб. — А сколько дней прошло с крайней встречи? Я люблю тебя. Всегда. Ежедневно. Я говорю тебе своё «да» каждым вдохом, тем, как смотрю на тебя и улыбаюсь, я говорю тебе «да» в каждом движении. Находясь с тобой или без тебя. Я всегда говорю тебе «да». Я сказала его тебе с первого взгляда. И как бы ни было больно порой, я не забирала своего слова обратно…

Он слушает, сложив руки домиком напротив губ, а я могу поспорить, что на них сейчас сияет улыбка. Та, что я люблю и которую вижу во сне, когда на душе становится до жути паршиво.

— Виктория, — заключаю, вновь размазывая соль по щекам. — Действительно красивое имя. А Виктория Максимовна, звучит поистине символично. Это моё многотысячное «да», произнесённое только тебе, и для тебя. И я не представляю насколько возможно прокричать его ещё громче.

— Если проставишь подпись в нужных местах, — проговаривает мягко, без тени давления, — Диана уже сегодня сможет заверить необходимые документы и, в ближайшие дни, тебе выдадут новый паспорт. Да, возможно это не так красиво, как то, что планирует твоя подруга, второй месяц выбирая себе новое платье, но фамилия в паспорте уже будет моя.

— Чем это обернется для тебя? — голос звучит обеспокоенно и нервно.

— Смогу подать запрос о получении разрешения на выезд, — парирует с тихой улыбкой. — Диана уверена, что собрав все бумаги, сумеет воспользоваться положением в законе «о воссоединение семьи».

— Ну что, да? — заявляет шатенка вернувшись.

— Да, — повторяю уверено. В большей степени для неё, замечая как девушка заметно оттаивает. Помогает разобраться мне с необходимыми графами.

— Три, два, один, — забирает у меня наушник. — Теперь тихо, — командует распаляясь широкой улыбкой в сторону двери.

— Это кто ещё? — заявляет хмуро Верховцев, появившись на пороге в довольно потрёпанном моральном виде.

— Диана Романова, — протягивает вперёд ладонь. Не для «прикладывания с поцелуем», а для стандартного рукопожатия. Димка инстинктивно хмыкает, оставляя пальцы в карманах. На что шатенка продолжает с улыбкой. — Я её адвокат.

— Двойной ступор, — комментирует звучно Верховцев. — И к чему Куське адвокат?

— А почему нет? — заливается звонким смехом, словно он рассказывает забавную шутку. — У вас же есть свой, Дмитрий Андреевич. Хотя вы и сам при дипломе. Кстати, как там поживает ваш адвокат? Нормально? Не слишком взъелся на меня за крайнее судебное? — привлекает внимание к своим пальчикам, активно жестикулируя. — Я не сильно сдавила своими ногтями его железные яйца?

Димка молча ухмыляется, считывает её взглядом, но пропускает выпад. А я напрягаюсь. Сильно и знатно.

— У меня для вас есть пакет документов, — пожимает плечами Диана, комментируя тем самым чужое «радушие». — Ознакомьтесь, пожалуйста. Мои контакты на визитке. Мировое можно заключить в досудебном…, — спохватывается, кокетливо прикрывая ладошкой рот. — Простите, простите, кому я всё объясняю…? Кстати, вы безумно похожи на отца и, в недавнем разговоре со мной, он очень советовал отложить вам развод. А как увидел всю подборку собранных документов… И вовсе рассыпался в многообразии комплиментов, обращаясь ко мне. Вам бы поучиться у старших галантности, — улыбается укоризненно. — С пакетом, подготовленным к четвертому суду, он так же ознакомился. И проникся ко мне ещё большей симпатией. Очень просил не «выносить сор из избы» и уговорить вас поскорее подчеркнуть нужные графы своей привлекательной подписью.

Усаживаюсь более удобно, пытаясь просчитать ситуацию. Опасаясь, что Димка вполне способен запульнуть чем-то в сторону Дианы. Не для того чтобы попасть. Но, чисто импульсивно. Шантажировать его отцом — слишком жёстко. На подобный шаг вообще мало кто решается.

— Слушай, да кто ты такая? — вместо выпада, звенит сталью и сверлит её взглядом. Недовольно переключается на документы, в ту длительную паузу, что она спокойно выдерживает.

— Диана Романова, — повторяется девушка. — Отчество у меня сложное, так что опустим, — улыбается шире, поправляя для вида очки. — Уточните ход дела у своего адвоката. Аналогичные документы и пакет на четвертое, так же были доставлены ему в офис. А ещё, если не трудно, — начинает заискивающе и маняще. — С глазу на глаз, передайте ему, что меня давно так не заводила работа и я не против продолжить наше знакомство очно в более неформальной…

— К счастью, он женат, — опуская приличия, зло выводит Верховцев. — Так что, мне без ненадобности передавать ему твои мокрые трусики.

— Всё ещё женат? Да ну, — фыркает звучно. — Дмитрий Андреевич, вы вообще ещё что-то контролируете в своей жизни? Или знаете, что творится за её пределами? Оказывается, даже у меня обо всём информации больше, — протягивает с упрёком. — Чудеса. С друзьями порой стоит общаться на темы, не только касающиеся своей выгоды.

Между тем дверь палаты вновь открывается и на пороге появляется Сергей в компании Лизки. Он, мазнув взглядом по окружающим, скупо здоровается и направляется в угол комнаты, в котором располагается небольшое кресло. Она, едва не визжа от восторга, подлетает с поцелуями к Диане, уточняя панибратски:

— Она уже ответила и подписала?

— Ты-то откуда знаешь?

Уточняю параллельно с Димкиным:

— Может и меня поставите в курс дела?

— Да, — кратко отвечает Диана, срывая Лизкины овации.

— Поздравляю! Я же говорила! — подлетает с объятиями, а я всё так же часто хлопаю глазами. Верховцев в противовес стоит насупившись, ожидая внятного объяснения. — Вот! — достает Лизка из сумки белую резную открытку, на которой красивым курсивом выведена золотая надпись. — Если бы у меня не было этих двух месяцев на подготовку, — причитает быстро и неразборчиво, — Я бы вообще ничего не успела! А так, оставалось только отдать в печать готовые проекты и забронировать время с администраторами. Это твой экземпляр.

Опускаю глаза на экран, что ещё не погас. Картинка присутствует, а звук идёт вне динамика.

— Диана…, — прошу негромко. — А можно мне наушник? Я хочу это услышать.

— Ой, — улыбается непонятно для всех, протягивая его мне в руку. — Будет и на моей улице праздник, — подмигивает Сергею. Томно вздыхает: — Замолвите за меня словечко брату, а?

— Бесполезно, — заключает в ответ нейтрально.

А я переключаюсь на Макса. При этом, тяжесть внимания всех накрывает меня.

— Что это? — поджимаю губы, не желая отводить от него глаза. Проще было бы попросить всех выйти, но, сомневаюсь, что кто-то послушается.

— Мой компромисс, — парирует звучным смешком. — Пришлось занять её чем-то, чтобы она не доставала тебя. Эскиз мой, выбор места тоже. Доработка, организация: её вклад в общее дело.

Провожу кончиками пальцев по рельефной бумаге, ощущая мягкость бархата в каждом прикосновении. Вертикально, тонко и нежно прорисована пара, что сияет в золоте, будто освещённая солнцем, а, на деле, вокруг идёт дождь, но они абсолютно не озабочены этим моментом. Её голова на его груди. Его руки обвивают кольцом её талию. И длина платья та же. А за ними: река и церковь. Ниже дата и время.

— Тридцать первое декабря? — задаюсь, до сих пор пребывая в лёгком шоке от происходящего. — Вы серьёзно? — обращаюсь сразу к обоим зачинщикам.

— Он успеет, — легко парирует Лизка.

— Я успею, — поддакивает ей Макс. И я вновь дую на глаза, усмиряя эмоции.

Тем временем Димка вышагивает по комнате, приближаясь ко мне. Кривлюсь, собираясь передать ему в руки открытку, но Лизка перехватывает его раньше.

— Димочка, радость моя. Признаюсь, изначально он купил меня платьем, а после…, — улыбается извинительно. — Представляешь, прониклась.

— Рад за тебя, — парирует он едко.

— Димочка, ну ты же знаешь насколько я тебя люблю, — ласково наседает подруга. — Только ты тут, рядом, а ей всё так же плохо. Значит твоё присутствие на неё не влияет. С дочкой же тебе никто видится не мешает, да и вообще, ты же в доску свой, Дим. Не особо-то всё и изменится.

Верховцев не отвечает привычной колкостью, но желваки на скулах визуально вполне различимы.

— Так, ребятки, — подытоживает Диана. — С вами весело, но мне ещё столько мест объехать надо. Моё приглашение? — обращается к Лизке.

— Персональное, отправится почтой с красивым штемпелем, — довольная собой, сообщает подруга.

— Классно, только не забудь моего плюс один. Иначе обидится.

Наблюдаю за этими мелкими диалогами, перепалками, не понимая как вообще они все, такие разные и не похожие друг на друга способны контактировать и вполне сносно уживаться вместе.

А дверь вновь открывается. И на это остаётся лишь рассмеяться. На пороге, с цветами возникают Павел и Александр.

— Вот что за напасть, а? — уточняет у всех бывший куратор, как только ей светит хороший проект, так она тут же беременная! В следующий раз я тебе сложнее отчётов ничего и не предложу!

Лизка улыбается, протягивая ребятам приглашения, а я тихо здороваюсь, наблюдая как их тут же берет в оборот Диана. Расстилается в любезностях и звонко, чисто смеётся.

— Ты мне всё же проспорила ужин, — слащаво обращается к ней Александр. — Я же говорил, что до конца года успеют, а ты пророчила начало февраля.

— Теперь все действующие лица в сборе? — вставляет язвительно Димка.

— Младшего не хватает. Для тихого и мирного урегулирования ситуации, — констатирует спокойно Сергей. — Но ему сейчас простительно.

— Что случилось? — впервые за всё это время, по-человечески искренне, без пафоса и негативных эмоций уточняет Верховцев.

— Спроси, — пожимает плечами Сергей. — Меня обходит стороной. Тебе может что и расскажет.

— Понятно, — заключает он, скручивая трубочкой бумаги. — Кстати, Кусь, с Алиской всё норм. Можешь не переживать, — бросает мне опостыло. И, мне хочется ответить, о том, что я знаю об этом. Уточняла у врача с утра и разговаривала с телефона медсестры с Марией Тимофеевной. Но молчу. Не решаясь ещё больше напрягать ситуацию. — А вот, то, что в палате такого класса может быть тесно — подумать не мог ни разу.

Разворачивается и выходит. Оставляя меня наедине с тревожными мыслями и успокаивающим голосом Макса в наушнике.

— Он не подпишет бумаги, — вывожу тихо, с трудом представляя, какой ящик Пандоры там спрятан внутри.

— Подпишет, — пожимает плечами Павел. — Мы ведь тоже просто так не сидели.

— Подпишет, — без тени сомнения уверяет Сергей. — Ему в этом помогут.

— Спасибо, — подытоживаю, окидывая всех взглядом. — Вам всем.

Телефон приходится вернуть, кратко закончив разговор с Максом. Отпустить Диану для подачи документов в нужное ведомство. А ребята, ещё какое-то время остаются в палате. Развлекают меня смешными историями и строят планы. Ведь, в жизни, порой сбывается даже то, чего ты не посмел бы загадывать… Тем более, под новый год…

***

Верховцев

— Дорогая, меня он примет. Не уточняй! — уверенно прохожу мимо приемной секретаря, с глубоким выдохом, лёгким поклоном и широкой улыбкой.

Внутри всё свербит и колотится. Не отпускает. Долбится в мозг, как китайский дешевый вибратор, что, при желании, невозможно выключить.

Первый же рейс на Питер, после уточнения местоположения абонента. Звонки без ответа. Сим-карта активна. Следовательно, оставил включенный телефон, в надежде не пропустить звонок от единственного, важного номера. Вот, только, раз не отвечает другим, значит: тщетно.

Распахиваю дверь, и ноги подкашивает от концентрации в воздухе запаха крепкого алкоголя. И это при том, что окно открыто на режим проветривания. Толку нет. Хочется подойти и распахнуть его настежь.

На поверхность резного деревянного стола, как протест общепринятому, вместо пуфика, опираются начищенные до блеска ботинки. А поверх груды бумаг, лежат сложенные крест-накрест ноги, в брюках от классического, дорогого костюма. Слегка потрепанного, но не побежденного, как и владелец. Оставшееся тело, покоится в расслабленной позе, приняв очертания кожаного кресла. Белая рубашка изрядно помята, однако воротник держит стоечку, рядом с ослабленным галстуком.

— Подъем, алкаш, недоделанный! — прикрикиваю с ухмылкой, заставляя друга приоткрыть глаза.

Подмигивает, парируя злым смешком:

— Я бдю, Димыч. Рабочий день ещё не окончен. Кстати, ты тоже в полной заднице. Поздравляю, это конечная! Присаживайся. Я на ней сам уже как вторую неделю тусуюсь.

— Так какого хрена не позвал раньше? Вместе, вроде как, веселее,* — подначиваю кривясь.

— Бля, да нам тут и так втроём тесно, — горько смеётся, отвечая на мой вопросительный взгляд: — Мне, моему разбитому сердцу и уязвленному самолюбию. Тут порой пробегает ещё парочка малознакомых, под разными дозами алкоголя, но, честно, кто именно уже и не помню.

— А дома…? — загоняюсь, смутно понимая, с чего стоит начать.

— А дома…, — разводит руками, очерчивая помещение вокруг, в котором, по сути, есть все удобства: душ, туалет, шкаф со сменной одеждой и кожаный диван во всю стену. — Как видишь, дома я быть не могу. Даже ключи выкинул. Прикинь? Чтобы не возникало желание там появляться. Правда, изначально, поставил у порога датчик на отслеживание движение. И что ты думаешь? Телефон молчит. Ей ничего от меня больше не нужно. Она там тоже не появляется.

— Так, давай по порядку, — выдыхаю грузно, наливая себе аналогичный бокал. В мини холодильнике находится лёд и закуска, но, похоже, сегодня мы пренебрегаем подобным многообразием. Только виски. Выдержанный. Крепкий. И чистый. — Закурить здесь можно?

— Конечно, — издевательски кивает в ответ. — Здесь теперь всё можно. А хочешь по-взрослому, выдам сигару?

— Да, вроде ничего не празднуем и не растягиваем удовольствие.

— А куда спешить? — задаётся пространственно, совершая щедрый глоток, осушающий разом четверть бокала. — Разговор у нас будет долгий.

Прикуриваю, запивая дым горечью виски. Язык жжет. Сердце рвется наружу. Голову разрывают гнетущие мысли. Бокал за один присест. Сигарета ещё не истлела до фильтра. Встаю, щедро подливая второй.

— Погнали, — командую сухо и едва успев соприкоснуться хрустальными стенками, начинаю осушать второй.

***

— Мы сами творцы своей судьбы, братишка, — заключает Котя цинично, выкладывая на столе напротив меня с десяток четких цветных фотографий.

— Да ну, нах…, — выпускаю медленно воздух, сквозь стиснутые вместе зубы.

— Эти фотографии полгода лежали у меня в столе, а, два месяца назад, я обнаружил их на своём столе, вместе с подписанным заявлением на развод.

— И как это понимать? — присматриваюсь, беру то одну, то другую.

— Доверие, Димыч, такая странная штука…, — философствует пьяно. — Где тонко там и рвется. Она заявила, что наш брак рухнул в тот момент, когда начал в ней сомневаться. А я начал. Прикинь, до чего дошло? Эти фотографии сделал мой человек. В Германии, куда она зачастила в то время, чтобы помочь разрулить начальству какое-то важное дело. Решил разузнать, что за этим стоит. В итоге эти снимки: последние, что осталось на память от моей долгой и счастливой супружеской жизни, — хмыкает, превращая улыбку в оскал. — Только целует она на них не так. И запечатлен с ней рядом другой мужчина. Я полгода не решался завести разговор. Глушил себя физически и морально, — усмехается в голос, продолжая говорить. Или выговариваться. Не перебиваю, понимая, что иначе всё будет бессмысленно. Подливаю виски, как только в бокалах заметен критический минимум. И прикуриваю ещё одну. Следом. Туша окурок в переполненной бездымной пепельнице.

— Потеря доверия, — констатирует звучным смешком. — Именно это прописано ей в графе официальной причины. Так президент убирает неугодных вышестоящих с поста. Так вот и мой главнокомандующий, одной подписью, снял с меня полномочия тоже.

— И где она сейчас? — задаюсь, всё ещё присматриваясь к разложенным вокруг фотографиям. Там запечатлена частная территория, дом, прилегающий к какому-то административному зданию или подобие виллы. Двое возле бассейна. Съёмка ведётся на приближении. Мужчина расслабленно полулежит на шезлонге, девушка сидит на краю и что-то увлеченно доказывает. Это заметно по активной жестикуляции, присущей Юльке в такие моменты и по широкой улыбке, что расползалась от уха до уха. Несмотря на увеличение, кадры сняты профессионально и четко. Он в одних шортах. Она в раздельном купальнике. На следующих нескольких фото заметна его рука, что по-хозяйски удерживает её за талию, прижимая в себе. И вот она уже лежит на его груди, а он явно нашёптывает ей что-то на ухо. Следующая? Или кадр перепрыгнул через несколько предшественников? Девушка, оседлав сверху мужчину, так и льнёт к голому торсу всем телом, удерживает ладонями щеки и целует, а он, точно специально, собирает на затылке в кулак её волосы, открывая лучший обзор фотографу. Кривлюсь, а внутри всё вибрирует с большей силой. Пара, в которой был уверен так долго и так. Что-то не сходится. Если не всё. Не так.

— Не знаю где она…, — продолжает, пьяно пожимает плечами. Жесты плывут, а мозги нет. Для Коти это нормально. Нужно упиться до того, пока не вырубит. Или всё было без толку. — Наверное с ним, — комментирует неразбавленным отвращением. — У Баженова есть возможность, в короткие сроки, сменить ей не только паспорт, но и национальность, возраст, имя, — фыркает смеясь. — Даже пол. Сложно принять тот факт, что он всё же оценил по достоинству единственную верную и бесконечно уважающую его женщину, — выпаливает, одним взглядом грозя разнести всё в щепки. Дополняя с остервенением: — Мою женщину. Которую когда-то божился не трогать и пальцем. И я этому верил. Не задумываясь над тем, что Бог для него не является идолом в поклонении.

— Что будешь делать? — уточняю ради того, чтобы спросить. Снимки не позволяют оторвать взгляд и лишают оставшегося покоя.

— Думаю…, — выводит бесстрастно. — Если бы вышел на Всеволода за эти дни, наверное бы уже сел. На десятку минимум. За тяжки телесные. Сейчас, эмоции уже не так шкалят.

— А с ней?

— С ней…, — усмехается криво. — Думаешь имею право навязывать собственный выбор? Нет, Димыч. Так же, как и ты, — заходится смехом, протягивая: — Хотим, но не имеем! Блядь, вот же… Я даже её имя или привычные прозвища не могу произнести вслух. Не получается ассоциировать… Всё через боль. Понимаешь? Я её ищу. Напрягаю всех, кого можно. Она моя жизнь. Всё, что в ней существует, кроме этого, паршивого вакуума. И, всё это время, она так отчаянно в меня верила…, — если бы можно было осушить бутылку за один присест, он бы сделал и это. В его глотке исчезает большая часть из бокала, при этом Котя уже практически не кривится. — А сейчас передо мной его адвокат, одиноко сидящий на двух слушаниях. Я даже затягивать больше не стал. Понял, что проиграл и сдал паспорт, для обновленного штампа. Только уже о разводе.

— Ты говорил об эко, — уточняю с опаской.

— Димыч, она отказалась от этой попытки, — болезненно усмехается и пожимает плечами. — Видимо планы на будущее уже тогда поменяла. И это на момент, когда всё было расписано по датам. Для меня это стало очередным тревожным звоночком. Наверное, она заметила. А спустя месяц и вовсе ушла.

Сигаретный дым наполняет помещение. Поднимается и расходится в стороны, застывая по углам как туман.

— Подчеркни, — холодно подталкивает в мою сторону объёмную папку, что лежит на столе. — Это лучшее предложение из тех, что может тебе поступить. Ты, наверное, уже успел вникнуть в суть? Не знаком лично с этой девчонкой, но она жутко хороша. Хитрая. Юркая. Накопает о тебе даже то, чего ты ещё и не натворил, а лишь успел об этом подумать. Очень хочется взглянуть, что она из себя представляет на деле. В сети не нашел ни одной фотографии, точно человека с таким именем и фамилией не существует.

— Вредная и мелкая сучка, — комментирую сухо. — Настоящая язва. Уточняла: не сильно ли сдавила в крайний раз твои яйца?

— Нормально, — звучно смеётся в ответ. — За них давно никто так не брался. Димыч, я реально советую: не подпишешь — мало того, останешься ещё и без дочери. Здесь надо тихо, без пафоса принять поражение, оценив по достоинству чужое превосходство. Я подобную защиту видел лишь дважды. И то не сам. Первый раз проиграл отец. Был один адвокат мирового уровня. Второй раз, встрял его конкурент, и я так же оказался свидетелем: тот человек был учителем у парня, который выиграл.

— Я подумаю над этим, — спускаю на тормозах вышесказанное, уточняя ехидно: — А девочек теперь сюда тоже можно?

— Придурок, — цедит смеясь. — Вообще-то я тут работаю.

— Не, я всё понимаю, — подначиваю, подливая эмоций. — Ты то всего пару месяцев без хорошего секса, а я-то уже второй год!

— Ну и как оно? — Задумчивое. Через ощутимую боль.

— Сносно, — уже без улыбки. С чёткой гримасой.

— Говорят, ко всему привыкаешь, — выдыхает перед тем, как осушить очередной бокал.

— Проверим, — не чокаясь. До дна. Практически полный.

***

День Х

— Мадмуазель, Константин Лисовский, — галантно прикладывается Котя к хрупкой руке миниатюрной и высокомерной девчонки. Вызывая откровенную гримасу на моем лице, при созерцании этой картины. За спиной белая церковь. Над головой парят голуби. — Вы сильно унизили меня в глазах общественности, — открыто смеётся, наблюдая её прищур и довольство, — Однако, мне приятно познакомиться с человеком, способным обойти меня на целую голову.

— Польщена, — обращается к другу, — Только напомните о каком именно деле из двух мы сейчас говорим? — осведомляется, играя как кошка с мышкой. Стреляет глазками в разные стороны. — Кстати, Дмитрий Андреевич, поздравляю вас с разводом и с рождением сына. Обычно эти события идут немного в другой временной последовательности, но вы же у нас Уникум. И перемирие, насколько я понимаю, ещё подписывать не готовы? Что ж. Подождем.

— Ваше третье заседание и четвертый пакет документов, — комментирует Котя вместо меня, продолжая беседу. При этом, не сводит с девчонки изучающего взгляда, что полон истинного восхищения. — Такая защита просто ставит в тупик!

— И напоминает шахматное поле, — понимающе пожимает плечами. — Только автор не я. А вот мою работу по поводу совместной опеки над дочерью, вы почему-то по достоинству не оценили. Обидно, — выводит с наигранной грустью. Снимает очки, игриво закусывая дужку своими острыми зубками. Наблюдаю, стоя слегка в стороне. — Винс! — выкрикивает или зовёт, распаляясь в улыбке и откуда-то сбоку появляется, ранее незнакомый, седовласый мужчина. Приобнимает девчонку и оставляет целомудренный поцелуй на её щеке. И у этого мужчины, на удивление, сложно определить национальность и возраст. Присматриваюсь. Прищуриваюсь. Не то. — Тут ещё один, — обиженно надувает губы, обращаясь к пришедшему, — Ты был прав: этот холеный мальчик всё же не любит девочек. Тем более таких хороших как я. Знакомься, — обращается к Коте уже не столь ласково. — Раз изъявил такое желание: Винсент Нур. Гений в своем роде, автор этой теории защиты и многого другого новаторства в юриспруденции. Так же, по совместительству мой отец.

Громкий мужской смех рассекает пространство, и я не сразу понимаю кто является источником звука, как и причину происходящего. В то время, девчонка похлопывает Котю по плечу, выражая сочувствие и приговаривая при этом:

— Теперь именно с ним вы можете обсудить четвертый пакет документов. Или же мировое. А я, пожалуй, перепишу пару пунктов в своем предложении о досудебном и, с вами Дмитрий Андреевич, — таранит меня недобрым взглядом, — Мы поговорим после слегка по-другому.

— Подписывай! Димыч! Сейчас же! — выдает Костя, едва сдерживая свою истерику, и всё ещё сотрясаясь от смеха. Протягивает мне свою ручку, что с ним повсеместно. — Иначе останешься с голой задницей, лишившись не только ребенка и своей женщины, но, еще и имущества, что переписал на нее!

В низком поклоне пожимает руку седовласому и выражает своё восхищение. Многословно, яро и страстно.

— Романова Д.В., — выпаливает смеясь, после того как четвертый нас покидает. — А я-то искал, подставляя более простые отчества. Диана Нур. Потрясающе. Вы зря не пользуетесь фамилией отца. Это же лимитированная визитная карточка!

— Поэтому и не пользуюсь, — пеняет на нравственность, протягивает мне документы. Подмигивает, не комментируя дальнейшие действия, а после вновь воздвигает на нос очки. — Но, судя по вашему быстрому карьерному взлету, у вас сделка с совестью прошла более гладко, — бросает ответку Коте. А тот, будто и рад расстилаться в ответных улыбках. Сверлит меня взглядом, кричащим: «Подписывай! Немедленно!»

И я нехотя исполняю, скручивая бумаги трубочкой. Девчонка вроде ластится, чтобы их забрать, на что получает резонное:

— Передам лично.

Этого достаточно для того, чтобы урезонить её интерес и избавится от назойливого внимания.

Десять. Пятнадцать минут в ожидании на улице. Гости собрались. Не столь многочисленно. Это радует. Не хватает виновников торжества.

За спиной белая церковь. Старинная. Высокая. С золотыми куполами и колокольней под крышей. А внутри полный раздрай. В таком состоянии не ходят на покаяние к Богу. В таком посылают всё к чёрту и вот только потом, исследовав на коленях дно своего котла, возможно возвращаются к исходной.

Белый автомобиль. С цветами и лентами. Лизка загналась по полной. Не удивлюсь салфеткам на столах, в тон нижнему белью невесты.

Вторая машина. Аналогично украшенная, только в черном цвете. Паркуется практически впритык к переднему бамперу. Из черной появляется жених, в сопровождении перебежчика. Ситуация на грани фола. Сложно простить ей эту подставу и не отвести взгляд, когда тебе приветливо салютуют, и улыбаются столь призывно. Сухо киваю в ответ, удерживая руки в карманах. Тело натянуто как струна, готовая лопнуть в районе позвоночника. Раздробить к чертям спазмирующие лёгкие, переставшие дышать за ненадобностью.

Не задерживаюсь взглядом на первой паре. Гипнотизирую ручку задней двери белого автомобиля. Вначале открывается передняя, из которой при параде появляется старший Лисовский. В полупоклоне, помогает осуществить главное появление этого дня, и я едва удерживаюсь на ногах. Заставляя себя стоять. На месте. А не выдвигаться навстречу. Дыхание сбоит. Сердце едва не выламывает грудную клетку. Документы, приткнутые во внутренний карман, выжигают все внутренности. Порой реально гуманнее сдохнуть, чем заставлять себя проходить все круги ада.

— Красивая невеста, — комментирует друг, пристроившись рядом.

— Коть, у меня, итак, душа покоцана, — едва не сплевываю отворачиваясь. — Ты решил ещё и ножик по рукоять загнать? Правда?

— Нет, просто мы часто не замечаем очевидных вещей, — комментирует спокойно, наблюдая за происходящим так же, из закрытой позы. — Привыкаем и принимаем как данность.

— Да, невеста на моей свадьбе ей проигрывает, — всё-таки сплевываю, оборачиваясь к той, что сокрыта от лишних глаз прозрачной вуалью. Её хочется поднять. Окунуться в знакомый аромат. Провалиться в глубокий взгляд. И зависнуть. Где-то в районе губ.

— Исправишь. Когда-нибудь, — хмыкает Костя.

— Сам то веришь в это светлое и грядущее? — задаюсь риторически. Оставляя открытым вопрос. Себе, ему?

— Нет, — заключает посредственно. Выдвигается вперёд к входу, плавно вливаясь в общий поток. Бросая на ходу: — Но буду пытаться научиться.

***

Лика

Венчание. В моём представлении, это что-то схожее с кадрами из любимых старых американских фильмов: когда невеста, под руку с отцом идёт к алтарю по красной ковровой дорожке, белая фата закрывает вуалью лицо, длинное платье заканчивается ажурным шлейфом, что тянется, точно парящее облако на пару-тройку хороших метров, сам путь выстлан нежными лепестками роз и там, вдали, символизируя конечную точку маршрута, её встречает красавец жених. Впереди торжественные клятвы, обмен кольцами, первый целомудренный поцелуй… В общем-то реальность ушла не слишком далеко от подобного представления. Но всё же внесла свои коррективы: и вероисповедание влияет на наполнение картинки, да и моё положение, так сказать, не очень-то в неё вписывается. Там, где по факту должна восхваляться чистота и непорочность… Остаётся надеяться, что наверху сделают снисхождение. Если в первый раз и с обязательством навсегда. Чтобы отныне рука в руке. И никогда больше порознь.

Выдерживаю паузу, перед тем как войти внутрь здания. Инстинктивно дрожу. Но, дело не в спорности принятого решения. Просто. Наверное, было бы легче пройти это всё одной. Вернее только вдвоём. Без лишней публики и свидетелей. К чему они, когда все перед Богом, итак, словно раскрытая книга?

— Боишься? — серьёзно уточняет Сергей, держащий под руку.

— Нет. Пошли.

— Младшая ещё не подталкивает вперед? — улыбается, приподнимая вверх бровь.

— Пока не начала, — парирую с такой же открытой улыбкой. И на глаза моментально набегают слёзы. Умиления и тихой радости. Приходится их сильно обдуть. Обдать дополнительным холодом и, уж после, вновь вернуть губам вид с приподнятыми вверх уголками.

— Вот с этой улыбкой и иди, — заключает он одобрительно, и я машинально соглашаюсь, выпуская сквозь неё всё оставшееся напряжение. Ступаю вперёд ещё более уверенно. Вновь иду к лазурным, чистым глазам, что всегда были, и остаются маяком в моей жизни.

Справа, на подходе София. Сияет улыбкой настолько ярко и мягко, что кажется я замечаю этот ореол света, распространяющийся на всех поблизости. Рядом с ней, положив руку на талию жены, стоит отец Макса, с которым мы совсем недавно успели свести знакомство. Его взгляд является отражением своей женщины, так же источая поддержку.

Прохожу мимо них, выражая улыбкой свою благодарность.

Рядом, снисходительно кивая, вне своего привычного рабочего взгляда и облика, нежно обнимает супругу мой бывший ректор: Роман Анатольевич. Свидетель первых взлетов и больших падений. Или же попросту Ромка, бывший однокурсник и друг, что так близок Максу.

В компании с ними седовласый Карл Андрияныч. Человек, подаривший мне билет в новую жизнь и профессию, которая так отличалась от той, что с рождения была прописанной отцом в его планах.

Не сдерживаюсь, шепчу им «спасибо», и посылаю лёгкий воздушный поцелуй прикосновением к губам, сквозь фату.

Старик улыбается в ответ, а на мои глаза, несмотря на улыбку, вновь надвигаются слёзы.

«По стороне невесты» стоят Александр и Павел. Привычно уверенные в себе, упакованные в деловые костюмы. Оба с объемными букетами цветов. И девушками, из которых одна слегка напоминает другую.

Настигаю маму, что стоит слегка впереди и, в отличие от меня, уже не сдерживает слёз, то и дело промачивая глаза ажурным платком. Приобнимаю её лёгким жестом свободной руки и обещаю, тихим шепотом, прямо на ухо, что всё будет хорошо. Теперь точно. Обязано.

Мария Тимофеевна, не менее заплаканная и эмоционально встревоженная. Удерживает на руках мою дочь. Облаченную в белое платье, сродни наряду принцессы и такие же блестящие туфельки. Тянусь забрать её на руки, пресеченная Сергеем и тихой присказкой:

— Давай я. Передам в твои руки, когда поднимешь фату. Иначе она сама её стянет.

Не спорю и позволяю вести. Алиска же, привычно на его руках затихает. Как и я. Рядом. Ощущая исходящую и безмятежную тишину, и спокойствие.

Мы практически настигаем моего отца. Ощутимо сбросившего пару десятков лет, за прошедшие годы. Останавливаемся для кивка в виде приветствия, или же подобия родительского благословения. За истекшие годы, между нами, не осталось слов. Но сейчас, считываются какие-то чувства. Странно. Слегка похлопывает в объятии по спине и отпускает.

С ним рядом жена. Не сильно изменившаяся с тех пор, как мы виделись в тот единственный раз. Так же в новый год, перед моим совершеннолетием. И ребенок рядом. Сводный брат, которого я совсем не знаю. Мальчишка, с папиными глазами. Эдакий «правильный» хулиган, младшего школьного возраста.

Мама старается не смотреть в эту сторону, ну, а я… Теряюсь в догадках кто именно составлял список гостей, однако, считаю их появление здесь достаточно правильным.

— Мне передать тебя отцу? — резонно уточняет Сергей, продолжая морально меня вести и, одновременно, баюкая мою дочь.

— Нет, Серёж, — улыбаюсь в ответ. — Я пойду с тобой. Ты — мой ангел-хранитель. Без тебя меня бы здесь не было.

— Не преувеличивай, — выводит серьёзно. И довольно. Выражая это внутреннее состояние жестами и глазами.

Равняемся с двумя парами сразу. По обеим сторонам от нас: ближе к Максу лучится улыбкой Диана и её плюс один, что обволакивает дочь неразбавленной нежностью. Оберегает и помогает. На каком-то ментально-космическом уровне: внешне и внутренне.

А, в противовес им, ближе ко мне, опустив глаза в пол, стоит Верховцев и ещё один многоликий представитель профессии: адвокат, друг, брат Сергея, и кем-то там он даже приходится Лизке, что стоит тут же рядом. Улыбается. Улыбается. И ещё раз улыбается. Всему и всем. Во все тридцать два. И минувшие два месяца, явно, были потрачены не зря: она действительно великолепна в своем новом платье. Слегка присборенном на груди и маскирующем появляющийся живот.

— Люблю тебя, — вывожу ей одними губами. Получая в ответ различимое:

— И я тебя.

Душа почти ликует. Трепещет. Вибрирует. С трудом сдерживаю себя, чтобы не вернуть взгляд к Димке. Извиниться или же глупо спросить «как он?»… Слегка подталкиваемая Сергеем, продолжаю идти. К своей красавице свидетельнице, что стоит плача, прикрывая улыбку распахнутой пятерней. Рядом с Максом и шепчет призывно и различимо:

— Господи, ну наконец-то…!

— Алёнка, прекрати, — прошу едва не смеясь. И она улыбается, яро дуя на глаза, из которых так и текут слёзы, заявляя резонно:

— Я не меньше тебя этого ждала!

Мы же с Сергеем, доходим до точки, где следует остановиться. И только я собираюсь забрать к себе дочь, как слышу от него расслабляющее и, отчасти, извинительное:

— Лик, я подержу ещё, она уснула.

— Спасибо тебе за всё, — приподнимаю вуаль, оставляя дружеский поцелуй на поросшей щеке.

Принимает, парируя мягким:

— Будь счастлива.

И передает мою ладонь Максу. На которого я с минуту смотрю, не отрываясь, улыбаюсь, не веря в происходящее, любуюсь, каждой знакомой черточкой и ловлю в его глазах своё отражение.

— Ты безумно красивая, — успевает сказать Макс, растягивая на губах улыбку, перед тем как нас призывает к вниманию и смирению священнослужитель.

Двое перед одним. Словно рядом никого и не существует.

Все остальные собравшиеся и свидетели, позади. Вне глаз. Вне звуков. Лишь чувство. Успокаивающее и наполняющее уверенностью, что рядом тот, кто действительно нужен. И с ним на двоих всё пространство: запахи, пламя свечей, песнопения, молитвы. Полуприкрытые глаза. Губы, повторяющий знакомые строки и клятвы. Всё на двоих. Отныне. И навсегда. Весь мир. Семья. В богатстве и в бедности. В болезни и в здравии. Люблю. Безусловно. Бесконечно.

Рука в руке. Полный штиль в мыслях. Непорочный поцелуй. Мягкий. Вызывающий желание прижаться к родной груди и долго стоять, пытаясь поверить, что Макс рядом. Абсолютно. Настолько, что можно, уже никуда не спеша, размеренно слушать стук родного сердца.

— Люблю тебя, — выдыхает, заключая в объятия.

— Дышу тобой, — шепчу, сквозь улыбку. — Ты мой воздух. Ощутимо. Всегда.

— Бесконечно.

— Да, — соглашаюсь, ощущая мужские руки на своих щеках. Киваю. Смеюсь. Повторяя. Сквозь десятки мимолётных поцелуев на коже. — Да. И ещё тысячу раз да. Тебе. С тобой. Вместе.

Каждый стремится подойти с поздравлениями. Теряюсь в этом водовороте мыслей и слов, отмечая взглядом одну неизменную: дочь, что давно, с удовольствием перекочевала на руки Софии. Стою, словно пьяная. От радости. Любви. Полного спектра эмоций и накрывшего счастья.

Рука в руке. Сжимаю сильнее, ощущая плавный ответ. Закусываю губы, поднимая глаза. Моё безмятежное море. Мой дом. Моя семья. Всё, связанное с ним одним. С его близостью. С его взглядом. С его влиянием на меня.

— Макс, ты мое счастье, — на мысочки, в отсутствии каблуков. Нежно соединившись губами. Слыша в ответ:

— Моё сокровище. Одна из трёх любимых девочек, ради которых стоит жить и бороться.

***

Верховцев

— Поздравляю, — слетает с губ сдержанно, без улыбки. Протягиваю, вместо букета, скрученные трубочкой документы. Встречает пронимающим взглядом, в который раз, глубоко царапая душу. Идёт ко мне в объятия, так же доверчиво, как прежде. Мягко и многословно шепчет «спасибо, Дим». У самого уха. Наверняка, привычно прикрывая глаза.

Прижимаю левой к сердцу, протягивая правую, за её спину, для рукопожатия. Получаю ответное сухое и краткое. Как и кивок. Окей. Ладно. Я б на его месте не сделал и этого.

— Это не значит, что я отдаю Алиску ему, — проговариваю только ей, стараясь дышать ровно и унять бунтующее сердце.

— Да, — быстро выдыхает мне в шею. Слишком маленькая и слишком ранимая.

— И папой для неё буду я, — сцепляю челюсти, глубоко и впрок напоследок ею дыша.

— Да, Дим, — дрожащее и эмоциональное.

Отдаляю от себя, зависая в знакомых глазах, из которых крупным горохом катятся слёзы.

Железный занавес падает. Улыбаюсь. Привычно ей. Прошу отчаянно:

— Блин, Кусь, не реви! Весь макияж испортишь.

Отвечает дрожащей улыбкой, выводя тихо:

— Плевать.

Прижимаю к груди, упиваясь этой простотой. Внутри клубок из эмоций. Плотно стянутый вместе. И каждый виток как удавка. Сильнее и жестче.

Оставляю на её щеке поцелуй, собирая губами с кожи излишек соли. Слыша убеждающее:

— Дим, у тебя обязательно будет всё хорошо!

— Непременно, родная, — заключаю, отстраняюсь и отпускаю.

Уношу на губах, аромат кожи и слёзы своей любимой кусючей девчонки, у которой под сердцем его ребенок, что является матерью моей дочки и всё-таки стала для меня официально чужой. Женой.

И молчать рядом с ней теперь намного сложней, чем кричать, и высказывать кому-то своё недовольство.

Выхожу на крыльцо, бездумно присаживаясь на ступени. Тут же прикуриваю, занимая место рядом с тем, кому тоже не столь мила церковь.

— Молодец. Надо обрубать сразу. Легче не будет. Ни к чему затягивать с решением, — заключает Котя вымученно и рвано. — Раз мы здесь: она выбрала его бесповоротно. Венчание — эта финальная глава эпопеи. Я предлагал трижды. Моя отказала.

— Что теперь? — вдалбливаю взгляд в одну точку. На земле. Под ногами. Копая могилу для всех чувств и ощущений, что хочется здесь оставить. Застилаю обзор белым облаком дыма. И начинаю с нуля. Снова.

— Мы достигли дна, — смеётся с нотками горечи. — Теперь, Димыч, только и отталкиваться от него. Вверх. Что есть мочи.

— Отличная весть, — с трудом усмехаюсь. Тело ломит в отходняке. Пальцы дрожат. Планы на будущее отсутствуют. — А может на море, м? — выпаливаю, хватаясь за мысль, точно за спасательный круг. — Махнем прямо сейчас до Москвы. Отметим новый год и случившуюся свободу бокалом шампанского в бизнес-классе?

— Первое дельное предложение за последнее время, — подмигивает Костя. — Раз, как встретишь, так и проведешь, то мой внутренний интроверт топит за то, чтобы убраться подальше от всех, врубить авиа режим, и быть для всех недоступным.

— Что ж, — тушу бычок. Протягиваю другу руку. — Здесь и без нас обойдутся. Погнали.

Конец