Глава 11. Кто девушку ужинает…

— Анжелика Викторовна, что ж вы творите-то? — причитает Мария Тимофеевна, помогая застигнуть на спине длинную молнию платья. — Совсем исхудали! — сокрушается звучно. — И правильно, хотя бы начальник, вас пытается накормить! Остальные ж, точно и не замечают происходящего! Где это видано, чтобы подобная худоба считалась здоровой? У женщины, во все времена, ценился натуральный цвет лица, румянец на щеках, да наличие частей тела, за которые можно подержаться! А вы что? Все эти мытарства и переживания до добра не доводят! Только высасывают из вас всю жизненную силу! Сколько я готовлю и всё куда? Собакам бродячим, да в урну! Из этого дома исчезает только детское питание, да запасы кофе. Ладно, хоть Дмитрий Андреевич иногда ужинает, всё ни в пустую продукты перевожу!

— Мария Тимофеевна, вы преувеличивайте, — парирую слабо, критично осматривая себя в отражении. — Просто я никогда не была в теле.

— И то верно, даже после родов, Анжелика Викторовна, — поддакивает в ответ, — но в зеркало то посмотрите, все платья сейчас на вас висят как на вешалке, а куплены то были явно недавно! — Вздыхаю, а она не утихает с нравоучениями. — Щеки впали, от взгляда скоро одни глазницы останутся! И не поможет даже усиленный макияж! Наносить-то его некуда станет! Кушать надо, а то и каблуки не удержат, на ровном месте обессиленно падать начнёте! А у вас дочь! Она сил и внимания требует!

— Всё обязательно наладится. Не переживайте, — комментирую мягкой улыбкой, а сама продолжаю осознанно присматриваться к своему отражению, не находя глобальных изменений, бросающихся в глаза.

— Делайте уже что-нибудь, — бурчит рядом. — Ради себя. Вот вроде и мужчин много вокруг, а помощи то от них не дождёшься! То из-за одного себя изводите, то из-за второго. Нельзя же так! Кто это ценит?

— Останетесь до вечера? — улыбаюсь, меняя тему.

— Конечно, — зачитывает список дел, что собирается закончить к моему возвращению. Димка с дочерью вернётся часам к восьми. Я позже. И боязно подумать, чем закончится этот вечер. Какие открытия он принесёт, да и, принесёт ли?

Обновляю слой помады на губах. Прячу ступни в удобные лодочки, на высоком и толстом каблуке. Накидываю лёгкий тренч, поверх закрытого светлого платья. Выхожу, машинально проговаривая слова благодарности помощнице за заботу. Получая ответное:

— Бог в помощь, Анжелика Викторовна. Бог в помощь.

Внизу уже ждут ребята Верховцева. Здороваются, без тени иронии. Галантно приоткрывают дверь. Безропотно ожидают пока я усядусь.

Быстро доезжаем до нужного места и, моё сопровождение, в обратном порядке, манерно повторяет предыдущие ритуалы, помогая беспрепятственно покинуть салон дорогого автомобиля.

— Королевская свита блюдет хозяйку? — не удерживается от сарказма начальник, приветствуя плавным кивком моё приближение к главному входу.

— Когда у тебя ребёнок и ты от кого-то зависишь, приходится чем-то жертвовать, — соглашаюсь здороваясь. — В моём случае — это свобода передвижения и ограниченность свободного времени.

Понимающе кивает, сопровождая жест, кратким смешком. Протягивает вперёд распахнутую ладонь, обязуя вложить в неё свою. Покорно подчиняюсь, поддерживая игру. Ощущая горячий отпечаток мужских губ на озябшей коже.

— Позволите сегодня быть вашим кавалером? — уточняет лукаво, подхватывая под локоть на входе. — Столик заказан на троих, но наш общий знакомый немного опаздывает. Могу предложить аперитив или попытаться согреть вас горячим кофе? С вашего позволения, заказ я уже сделал. Пришлось даже побывать здесь дважды, чтобы убедиться в уникальности кухни, а так же в том, что подобной женщине, как вы, она придется по вкусу, — юлит, рассылая попутно улыбки администратору и официантам.

— То есть, я третья, с кем вы здесь были замечены, — сдержанно улыбаюсь в ответ. — От данного осознания даже как-то неловко. В следующий раз, пожалуйста, выбирайте менее уникальное место. Не люблю быть центром внимания и камнем преткновения в чужой фан-зоне.

— Мне безусловно льстит ваше желание тет-а-тет встретиться вновь, — парирует сладко, выдерживая выбранную линию общения. — Обязуюсь, впредь, исполнить все заявленные вами предписания.

Услужливо отодвигает стул. Привычно помогает избавиться от лишних деталей гардероба. Его руки действую плавно, без показной пошлости, без лишних телодвижений, прописанных ранее Димкой.

Дополняет заказ, вежливо обращаясь к подоспевшей девушке в классической униформе. Пространственно улыбаюсь, осматриваясь по сторонам. Морально подготавливаю себя ко всему, чем может удивить этот вечер и, всё же, держусь слегка отстраненно.

— Как поездка? — осведомляется нейтрально. — Повезло ли с погодой? Удалось ли осмотреть старинный город?

— Давайте на чистоту, Александр, — прошу, готовая перейти к непосредственному диалогу, на который уже настроена. — Как правило, о погоде заводят разговор в двух случаях: когда нечего больше сказать, либо боясь ошарашить чем-то буквально с порога. В вашем случае я склоняюсь ко второму варианту.

— Я помню, что ты не любишь долгие прелюдии, — протягивает довольно, слегка цокая языком. Точно подбирая слова, для дальнейшего разговора.

— Сочувствую, — искренне киваю в ответ.

Вопросительно вскидывает бровь, предлагая пояснить вышесказанное. — Порой наши воспоминания — самое страшное наказание.

— Это да, — заключает звонко смеясь. Грузно выдыхает. — Поэтому не приучен от них сбегать. Чем они ближе, тем легче справляешься. Меньше соблазна.

— Александр, я сегодня за этим здесь или у вас всё же есть, что мне рассказать? — уточняю, плавно благодаря официантку за кофе. Но она, кажется, и не замечает этого, строя глазки моему спутнику.

— Ещё пару минут, — кивает мне серьёзно, вновь переходя к деловому общению через «вы». — Насладитесь пока терпкостью напитка и расслабьтесь.

Если у меня и оставались вопросы, пришлось вежливо их «проглотить» Ожидание, не самая сильная его сторона, это было озвучено ранее, и это заметно по внешнему напряжению. Оказывается, не моя тоже. Ждать хорошего проще. Вперёд, локомотивом, тянет надежда. Здесь же…

— Добрый вечер. Прошу прощения за задержку, — открыто улыбается молодой мужчина, обходя нас сбоку. Смутно узнаю в нём того, кто когда-то оставил мне свою визитку. В противовес тому спортивному образу, одет более статусно и презентабельно. Удерживая в руках стильную сумку для ноутбука, что гармонирует в цветовой гамме с костюмом.

— Добрый вечер, Павел. Простите, не знаю, как вас по отчеству, — одариваю ответной.

Рассыпается в любезностях, уверяя, что без лишнего лучше. Добавляет в мою сторону несколько комплиментов, сообщая, что в подобном обличии никогда не узнал бы при встрече.

Плавно киваю, спорно принимая на веру услышанное. Если к подобному прибавить сегодняшние заверения Марии Тимофеевны…

— Анжелика, не хотите ли вы оформить билет на ближайший рейс в Мюнхен? — начинает без предисловия. — Насколько я знаю, в вашем паспорте проставлена немецкая виза.

— Павел, я не имею возможности…, — смутно проговариваю, то и дело бросая взгляд, полный недопонимания, на начальника.

— Чисто в виде эксперимента, — подначивает, не объясняя. — Я позволил себе раздобыть ваши паспортные данные, иностранного образца. Не сказать, что информация особо закрытая, но… В общем, извините, Анжелика, — заявляет кривясь.

— И чем мне это грозит? — задаюсь, пытаясь собрать по крупицам хоть что-то из тени услышанного.

— У отца малышки есть доступ к вашей подлинной подписи или, возможно, у него есть чистые листы, заверенные вашей рукой? — сбивает с толку, вызывая ответный краткий смешок.

— Так или иначе, мы с Димой были вместе более пяти лет… Я понятия не имею. Честно. Бумаги, законы… Да, это то, что он любит и в чем разбирается.

Улыбка не удерживается на губах в момент, когда Павел поворачивает ко мне экран ноутбука.

— Листайте, пожалуйста, — просит нейтрально. — Это сканы документов, что сейчас подкреплены к делу в суде. Даже половина из них аннулирует ваш Шенген, а комплект полностью, ставит под вопрос, по истечению процесса, получение новой визы.

Щёлкаю мышкой, насчитывая не менее десятка договоров, свидетельств, дарственных, доверенностей оформленных на моё имя. Некоторые из документов, действительно, заверены подписью, вот только, она более выглядит как печать или оттиск.

— Можно кратко? — уточняю, закусывая губы до боли. — Слишком мало времени для анализа такого количества бумаг. Верховцев, в шутку, говорил когда-то, что его имущество принадлежит дочери, но…

— Вам, — перебивает Павел, но я не мешаю, не пытаюсь призывать к уважению или иным глупым вещам. Сейчас, нечто вроде педантичности и врождённой манерности бывшего наставника абсолютно не важны. Пусть говорит. И не останавливается. — Вам. И только вам. С полной возможностью управления. И, в связи с его разводом, и переводом имущества не на близкого родственника, сроком менее года, вы автоматически попадаете под подозрение, а так же, под несколько статей о мошенничестве, выводе капитала, и прочее. В общем, та анкета, что пришла к Александру из МИДа, была первой ласточкой о постановке вас на контроль. Я могу прямо сейчас оформить билет на ваше имя, и вы убедитесь в наличии на нём красной галочки об отказе. Вас не выпустят даже за нашу границу, не говоря уже о неком транзите.

— А если вы ошибаетесь? — выпрашиваю шанс, пытаясь изменить чужое мнение на свой счёт.

— Я могу отвезти тебя в аэропорт и обязуюсь уладить все проблемы с твоей няней, если ты всё-таки вылетишь, — самонадеянно утверждает наставник.

— Паспорт дома, — выдыхаю устало.

— Свистни своей свите, — расстилается смехом над своей тавтологией. — Тот час исполнят любую прихоть. Обязаны.

На глаза наворачиваются слёзы. Губы часто дрожат. Сердце и вовсе сжимает в тиски. И давит. Давит в груди.

— Ладно, извини, — протягивает на выдохе. — Любые бумаги можно опротестовать. Тем более, если они чистая липа.

— Я бы так не сказал, — задумчиво парирует Павел. — Подпись всё же её. Или очень близка. На это всё уйдет время. Да и затевать подобные разбирательства… Не в её интересах. Сейчас она имеет всё, а потом?

— Как раз наоборот. Сейчас меня всего и лишили, — вывожу тихо.

— Может попробуем обыграть ситуацию в свою пользу? — хмыкает Александр, замолкая на время. Расточая улыбки сразу двум официантам, умело и быстро сервирующим наш широкий стол. — Но, Анжелика, — заключает задумчиво. — В данном случае тебе придется достаточно долгое время делать вид перед ним, что ты так и пребываешь в полном неведении.

— Я пытался поработать и в отношении вашего парня, — мягко переводит на себя внимание Павел. — Но там всё слишком серьёзно и запутанно. Пока я вышел только на три конторы, регулярно отправляющие и корректирующие свои иски, но к ним могут вести ещё десяток ниточек. Я вижу конечную, а необходимо добраться к исходной. Могу уверенно сказать одно, там тоже не чисто и, даже если словить их на подставах, в ближайшее время это само по себе не разрулится.

— Павел, могу я попросить вас сделать для меня копию всего, что вы успели узнать? — прошу, опуская взгляд в стол. Блюдо передо мной не разжигает должного аппетита. Увиденное, услышанное за короткий период и вовсе убивает вкус к жизни. Граница на замке. Максу сюда тоже не вырваться. Время, время. Время…

Выкладывает передо мной флешку, плавно подталкивая её к руке.

— Спасибо. Сколько я должна? — осведомляюсь, произнося с трудом.

— Я тебя умоляю, — встревает начальник. — Кто девушку ужинает, хотя, в нашем случае началось с конца присказки…

Бросаю на него холодный взгляд, что Александр встречает привычной ухмылкой.

— Всем приятного аппетита — заключает серьезно. — Работа работой, но кухня здесь восхитительна, так что давайте прервёмся. Ознакомишься с бумагами, покажешь кому надо. В общем, всё остальное завтра и позже. Пробуйте, пожалуйста. Я старался угадать с выбором!

Молча киваем. Павел убирает в сторону ноутбук, а я прячу флешку в сумке, находясь мыслями за тысячи километров отсюда. На тихой улочке, подсвеченной алым от заходящего солнца. В уютной студии, расположенной на высокой мансарде. Рядом с тем, кого не увижу теперь спустя двадцать два дня… И не известно, от какой точки нынче начинать отсчёт заново.

***

— Привет, — протягиваю, с неразбавленной нежностью, отяжеляющей сердце. Провожу по экрану телефона двумя пальцами, улавливая осознание, что это единственный жест, который доступен, чтобы хоть как-то прикоснуться к его губам. Горло перекрывает нервным комом, а на глаза предательски надвигаются горькие слёзы. Улыбка, или то, что от неё осталось, хаотично дрожит. Увожу взгляд вверх, чтобы спасти макияж. Вызывать к себе жалость «растекшимися» глазами не особо приятно.

Ладно, хоть без свидетелей. Димка, по словам Марии Тимофеевны, отбыл по важным делам ещё час назад, её я отпустила сразу же по возвращению.

Устанавливаю телефон на подставку, слегка отдаляясь от камеры. Позволяю увидеть себя «во всей красе» двигаясь по кухне, во время приготовления кофе. Слыша при этом, не менее обеспокоенное.

— Лик, как всё прошло?

— Сносно, — отзываюсь на выдохе, задерживаясь спиной к камере. Плотно скрепляю пальцы на стыке столешницы. Зажмуриваюсь. Сдерживая себя в желании закричать от бессилия. С трудом выдыхаю, царапая горло рваными потоками воздуха. Испытывая ощутимую боль от резких скачков вверх-вниз грудной клетки. Мотаю головой в тишине, что окружает вокруг. Произнося со смешком:

— На самом деле, плохо, Макс. Очень плохо.

Ставлю турку на плиту, нехотя возвращаюсь к экрану. Хмурюсь, не зная как подобрать слова.

— Расскажи, как прошел твой день, — прошу тихо. А губы, так и дрожат. А слёзы, уже беспрепятственно катятся.

Его голос успокаивает. Слушаю, возвращаясь к кипящему кофе. Добавляю для резкости кардамон и корицу. Время десять. Мне всё равно не уснуть. Слушаю. Особо не слыша о чём он рассказывает. Просто считываю вибрацию голоса, что доносят динамики, слегка искажая исходную суть.

— Знаешь, когда я ехала домой, — начинаю несмело, усаживаясь напротив с дымящейся чашкой. — То прибывала в уверенности, что поведаю тебе о происходящем только частично: передам некоторые разговоры, покажу часть документов, и умолчу до завтра о том, что касается меня. К чему изводить тебя лишними мыслями? А сейчас понимаю, что не могу молчать: не имею на это права. Но и проверить достоверность услышанной информации не могу, — усмехаюсь, произнося искривлёнными, сухими губами: — А в душе так и теплится крохотная частичка надежды, что они всё же не правы. Оба. Понимаешь? И для меня не закрыли границу. Я могу! Хоть сейчас! Хотя нет, мой хороший, сейчас не могу… В общем, Макс…, — выдаю протяжно с надрывом.

— Тише, любовь моя, — убаюкивает в ответ. — Побереги силы. Они ещё пригодятся.

Закрываю ладонями глаза. Грузно выдыхая сверху в кофейную чашку. Несогласно мотаю головой, выговаривая всему миру с обидой:

— Ну почему всё так?! Ну зачем?

Он успокаивает. Или объясняет. Я не слышу слов. Будто находясь под плотным куполом, куда не проходят все звуки. В вакууме из своих мыслей и чувств. И, одновременно, на грани. В одном шаге от какой-нибудь глупой ошибки: вроде мысли, убеждающей здраво о том, что гуманнее прекратить эти отношения и перестать его мучить. Правильнее закрыться или же отпустить?

— Я не выдержу всё это одна, — заключаю устало, под вибрацию его голоса. Сердце всё ещё тревожно стучит, но эмоции меняют окраску и суть. Уже не режут на живую, а скорее, замораживают резкие всполохи. Вводят в ступор. Словно сникая до минимума, для того, чтобы сберечь необходимый ресурс. Впереди «день сурка». Долго. Муторно. Монотонно. Однообразно. Это… Постоянное ожидание. Конца. Не осознавая, какое количество дней скрыто в этом глобальном понятии.

— Я не успел на четыре дня, — выводит пространственно Макс и я для отчего-то запоминаю произнесенную им фразу. — Всего четыре дня, Лик. Так много и так мало.

Убираю руки от глаз, прося тихо.

— Пожалуйста, не отключайся. Я принесу ноутбук и скину документы. Не знаю, поможет ли это тебе или вообще, но…

Поднимаюсь, отмечая время. Если сегодня я выйду так рано, то прогулка заберёт все оставшиеся силы. И боль. Главное — это оставить на тёмных улицах города всю свою боль. И не тащить её назад: домой, в холодную постель. Не думать о том, какое право имел Верховцев, чтобы так со мной поступить. И как после с ним общаться в привычном формате? Как ни упрекать, ни нападать, смотреть в улыбающиеся мне глаза? Больно. Морально больно. И легче, если подобное испытываешь физически. В этом случае можно просто принять определенную дозу лекарства. Одну, две правильные таблетки. А так? Что принять, когда болит душа? Что принять, когда каждая клеточка тела отвергает осознание того, как со мной обошлись? Вот, что значит, иметь всё и не иметь ни черта! Да и это «всё», по сравнению с тем, что было «до» как-то полностью и не надо. В Вене было достаточно крыши над головой, теплого ужина и любимого человека рядом. А здесь? Дочь. Здесь всё заменяет Алиса. Остальное, из того что имею и творящееся вокруг — просто лишняя, ненужная суета.

— Пожалуйста, давай без лишних эмоций, — прошу, отчасти переходя на привычный деловой тон. Непримиримый к личной жизни, но, раз в данный момент личная жизнь непримирима ко мне… — Кажется, на сегодня я израсходовала все доступные нервные клетки. Остальные либо ещё не созрели, либо не хотят умирать.

— Могу поделиться своими, — парирует мягко и мои губы вновь вздрагивают. Невольно. Принимая форму улыбки.

— Я тоже люблю тебя, — заключаю кивая. Отправляю письмо, внимательно всматриваясь в экран телефона, где на лице Макса, одна за другой, заметны смены разных эмоций. — Что думаешь?

— Хотел бы опротестовать, но вынужден согласиться с предшественниками. Визы тебя лишат, — подтверждает вздыхая. Руки домиком. Пряча напряжённые губы. — Перенаправлю своим, возможно…, — усмехается грустно, выводя задумчиво. — Что-то и возможно. Если доказать, что ты к этому непричастна.

— Я договорилась с Марией Тимофеевной, что завтра после работы отправлюсь в аэропорт. Если шанс всё же есть…

— Его надо использовать, — согревает мягкой улыбкой и я плавно киваю в ответ.

Отвлекаюсь на краткий плач дочери, сообщающей о пробуждении. И будущее меркнет перед глазами, уступая место настоящему.

— Извини, — прошу тихо. — Я наберу завтра. Сегодня надо как-то смириться с происходящим вокруг. Понять, как с этим жить дальше.

— Пожалуйста, не гуляй долго, — просит сочувственно и я вспоминаю, что глаза, наверное, всё-таки потекли. Макс не выносит моих слёз и этого жалкого вида. — Или звони, — заключает на выдохе. — Могу выйти на улицу. Будем гулять вместе.

— Тебе потом нечем будет со мной делится, — шепчу улыбаясь.

— Будет. Всегда, — заявляет резонно. — Всем, что имею.

Подношу к губам сомкнутые два пальца, оставляю на них поцелуй и перенаправляю к экрану.

— Бесконечно, — подтверждает Макс. — Беги.

Видео отключается, оставляя вместо себя черный экран с пятью пустыми звёздочками и предложением оценить качество связи. Плавным движением окрашиваю в жёлтый все пять и выдвигаюсь в сторону дочери. Чтобы взять на руки и отогреться её теплом. Надышаться родным запахом и успокоить ритм сердца. Одеть потеплее и выйти на улицу. Туда, где под ногами, проходя километр за километром, исчезает боль. Опустошается разум и жить, хоть немного, но становится легче.

***

— Как ты? — встречает на входе Александр, смотря на меня с неким подобием извинения.

— Нормально. Вечером в аэропорт. Мне нужен проект, — перевожу тему, буквально вымаливая. — Вроде того, что мы делали. Чтобы на месяц-два. Чтобы самой. Руками. Думать. Рисовать. Постоянно крутить в мыслях детали. Дай, пожалуйста.

— Есть одна выставка, — начинает уклончиво. — Но это долго. Там, прям пахать и пахать. По-моему, мнению, туда нужны как минимум трое.

— А если возьму одна? — вызываюсь, наблюдая как он искривляет улыбку.

— А если запорешь?

— Если не возьмусь за что-то серьезное, то запорю большее. Поверь, — отмахиваюсь устало.

— Поезжай сейчас и не трепли нервы. Ни себе, ни людям, — разворачивает меня, словно куклу в сторону выхода. И подталкивает. — По дороге переоформишь билеты. К вечеру будешь дома и успеешь даже, натренироваться в зеркало, чтобы улыбаться бывшему искренне и открыто.

— Не хочу, — выдавливаю из себя тихо. — И улыбаться не хочу тоже.

Поджимаю дрожащие губы, а на глаза моментально накатывают слёзы. Резко. Сильно. Настолько, что не успеваю даже предвидеть эту эмоциональную волну, что пришибает, размазывает горечью, болью и безудержным желанием сдохнуть.

— А я не хочу, чтобы ты портила мне настроение, — заявляет резонно. — Быстро. В аэропорт. На обратном возьми вискаря, — командует холодом. — Навернешь в такси. К дому морально отпустит.

— Ближайшие рейс в два, — размазываю слёзы, не смея поднять глаза. — Дашь мне этот проект?

— В таком состоянии нет, — чеканит упрямо. — Заявишься завтра в привычном — посмотрим.

— А если завтра я буду в Вене? — парирую, обдувая глаза.

— Тогда и проект тебе нафиг не нужен, — усмехается в привычной манере, протягивая заговорщически тихо: — Ты главное бывшего особо не ставь в свои планы. В любые. Поверь на слово, это не раз сыграет тебе на руку.

Разворачиваюсь и вышагиваю на улицу. Паспорт в сумке. Дорога до аэропорта займет больше чуть больше часа.

— Такси, — опережает цепочку мыслей начальник. И я зависаю с брелоком в руке, не решаясь снять машину с сигнализации. — Если твой бывший заявится — отмахнусь важным делом поблизости. Назад тоже тебе за рулём никак.

Киваю. Поджимая губы и вызываю машину. Полтора часа дороги. После ещё час до начала регистрации… В эмоциональном вакууме вновь образуется брешь и слёзы находят выход, заливая покрасневшие щеки. Пусть сейчас. Молча отвернувшись от всех. Так лучше. Чтобы потом было нечем.

***

Выдача посадочных. Пространственно машу головой на наличие багажа. В руках только сумка, куда едва помещается телефон и документы.

Таможня. Прохожу не задумываясь.

Паспортный контроль. Стою в очереди, примерно оценивая среднюю пропускную способность.

Приветственно улыбаюсь сотруднице в форме. И вытягиваю губы в продольную линию, ожидая вердикта. Серьезный взгляд девушки не меняет оттенка. По нему не прочесть информацию, видимую только ей на экране. Периодически считывает меня взглядом, а после уводит глаза в сторону. Лимит времени явно превышен. Остаётся лишь мысленно фыркнуть и приготовится к отказу.

Не успеваю, ощущая похлопывание по своему плечу. Вопросительно оборачиваюсь, натыкаясь на мужчину в подобной форме. Только погоны на плечах выглядят как-то иначе.

— Анжелика Викторовна, могу я попросить вас пройти со мной? — выводит с интонацией робота.

— Попросите, — выдаю нервный смешок, озвучивая первое пришедшее в голову.

— Прошу, — недовольно указывает на дверь в конце зала и забирает мой паспорт из пропускного окна.

Пожимая плечами следую к указанной цели, мысленно посылая начальству «спасибо». Домой, сама, за рулём, после этого… Вряд ли.

***

Выхожу из кабинета, больше похожего на подсобное помещение. Внутри небольшого прямоугольника из бетонных стен едва умещаются: зеркало, стол и четыре стула. Серый пол, серый потолок, серые лица напротив. Подобная картина удручает, а не стимулирует градус эмпатии.

И вот, желанная свобода: паспорт в руках и стандартный листок с предписанием.

«Не выездная». До завершения исполнительного производства по делу. До снятия ареста со счетов и недвижимости.

Моя подпись, а графе об ознакомлении. Здорово. Классно!

Очень бы в тему, со стороны, окрик сердобольного прохожего, уточняющий вроде:

— «Девушка, вам что, плохо?»

Однако, всем плевать. Никто не видит происходящего.

Занятые своими делами, люди редко обращают внимание на то, что творится вокруг. Не засматриваются на мелькающие в толпе лица. Современному обществу не свойственно сострадание и сочувствие. И, если я сейчас, опустив руки, обессиленно сиду на пол, посреди зала, прохожие лишь увеличат радиус, изменив траекторию. Обойдут, не удостоив короткого взгляда. Или сметут. Не заметив. Извинившись. Для вида. Возможно.

Рингтон мобильного. Отвечаю не глядя:

— Пожалуйста, позже.

Дохожу до стены и присаживаюсь на свободную лавочку. Клонит в сон. Сердце, через раз, пропускает удары. Голова разрывается треском. Желудок, не видевший с утра ничего кроме кофе, сводит болезненным спазмом. Нервы выбивают пальцами звучную дробь, словно вместо коленей, они лежат на клавишах фортепьяно. Нет сил двигаться дальше. Я, словно забытый багаж. Сижу в суете. Среди гула и гама. Ожидая, когда меня заберут. И не знаю, что со мной сделают дальше.

Пересохшие губы дрожат. Взгляд опустел ещё там, в кабинете. А сейчас… Наверное и вовсе: вид наркоманки. Со стажем. Знающей, что её не возьмёт стандартная доза.

Повторный звонок. И, вместо приветствия, суровая фраза:

— Местоположение. Кратко.

— Аэропорт, — проговариваю, не слыша. Смотрю в одну точку перед собой: на красный крест из ярких светодиодов, загоревшийся над окном, ведущим в желанную зону. — Не прошла паспортный.

— Отличный ориентир, — выводит Сергей. — Сиди там. Постараюсь побыстрее организовать твою доставку.

«Куда…? Как…? Зачем…?» — бестолково начинает закручиваться бессвязная карусель мыслей. Кто звонил первым? Видимо Лизка.

Пять минут. Десять. Пятнадцать. Внутренний ориентир сбит. Время — словно некая гибкая субстанция.

— Анжелика Викторовна? — услужливо уточняет молодой человек в нейтральной одежде. Ни по форме таможни, ни по-классическому дресс-коду. — Меня попросили вас встретить и отвести к друзьям. Они переживают.

Киваю в ответ, слыша предостерегающее:

— Уберите, пожалуйста, документы.

Выполняю, поднимаясь с холодной лавки. Слегка шатает. Парень, заметив это, поддерживает за локоть. Улыбается. Как-то двояко. Неловко. Остаточное нервное напряжение присутствует. Иду медленно. Скованно.

Глаза в пол. Не хочу видеть счастливые лица. Не хочу пустых ожиданий и далёкой, манящей надежды. Выпить? Крепкого? Как предлагал бывший наставник? Не могу. Желудок возвратит всё наружу.

Неброский автомобиль. Парень услужливо помогает занять нужное место. Самолично закрепляет на мне ремень. Безжизненно наблюдаю за происходящим, позволяя манипулировать собой, точно тряпичная кукла. И, с началом движения, проваливаюсь в темноту, не осмеливаясь уточнять какой адрес заявлен конечным.

***

— Привет, — аккуратно будит мужской голос. — Пошли домой. Там тепло и уютно.

Осматриваюсь по сторонам, пожимаю губы. Вывожу болезненное «спасибо». Сергей молча кивает и помогает мне выйти.

Холодный ветер бьёт по щекам. До подъезда три метра. Пересекаем их быстро, без разговоров. И поднимаемся, в тишине тоже.

— Анжелика Викторовна, — негодует обеспокоенно моя помощница, подлетая буквально с порога.

— Добрый день, Мария Тимофеевна, — деловым тоном остужает Сергей. — Разогрейте, пожалуйста, что-нибудь легенькое и останетесь до вечера. Ей необходимо поспать. Слегка нездоровится.

— Конечно-конечно, — обязуется исполнить все необходимое. И поджимает губы. Сочувственно. Словно боясь навредить, высказав что-то лишнее. — Вы, Серёженька, тоже отужинаете? — осведомляется кратко, получая такой же кивок.

Принимаю происходящее, безэмоционально следуя в кухню. День сурка. Первый. Будем знакомы. Здравствуй!

— Возьми себя в руки. Всё к лучшему, — заверяет он спокойно, напоив меня до этого каким-то пахучим отваром. Мария Тимофеевна тактично удалилась, занимаясь дочерью. — Не считай меня бессердечным и прагматичным, но жалеть тебя особо-то не за что.

Бессмысленно пожимаю плечами, ковыряясь в тарелке.

— Я тебе уже говорил: доверяй своему сердцу и занимайся тем, что тебе необходимо. Остальное приложится. Само собой. Как только наведёшь порядок вокруг и уберёшь из жизни лишнюю суету.

— Напиши мне конкретный чек-лист к использованию, — усмехаюсь, не пытаясь обидеть.

— Лик, ты должна разобраться с бывшим, — поучает спокойно. — Ты, а не кто-то другой. И определиться тоже должна. В понятиях дозволенного и в границах. Иначе плевать: будет твой Макс рядом или нет. Всё накрениться ко всем чертям и разрушится до того, что новое не соберёшь, и не построишь. Поэтому, я и говорю тебе: всё к лучшему.

Я опять вздыхаю. Прикрываю глаза и слушаю. Молча.

— У тебя есть время, — продолжает бесстрастно. — Так не растрачивай впустую. Пользуйся. Тянись. В твоей жизни появились новые отношения и это ни страсть, ни юношеская влюбленность, когда гормоны и фейерверк новых эмоций. Это по-взрослому Лик. Хочешь — не хочешь, а придётся соответствовать. Как минимум одному из двоих. Семья — это работа. Двое — это компромисс. У тебя, к тому же ребенок. Будет сложнее. Но наверстаешь. То, чего была лишена в прежних отношениях. Если не растеряешь того, что уже имеешь. Время назад не вернуть.

— Грустная правда, — подтверждаю кивая.

— Правда своя у каждого, — заключает, отодвигая от себя пустую тарелку. Ему удалось её как-то очистить, в паузы, между разговорами. Я же, лишь развозила еду по бортам, так особо и не притронувшись.

— Доедай и ложись спать, — выводит серьёзно, отбивая желание спорить. Набирает жену, уточняя игриво:

— Слушай, ты не хочешь провести незабываемую ночь вне дома? Да ещё и в компании одной малышки?

Молча улыбаюсь. Кратко. На сколько хватает сил. И стараюсь хоть как-то разобраться с едой. Звонящий телефон, оставленный на входе, этому явно мешает.

— Я разберусь, — отвечает Сергей поднимаясь, а я вновь, как болванчик, киваю.

***

Подействовали это отвары трав, или какие-то неизвестные таблетки, но впервые за все эти долгие дни, я уснула. Без мыслей. Едва голова коснулась подушки. И открыла глаза уже после рассвета. Ближе к будильнику, заботливо установленному на семь утра.

В зале никого. Детская комната приоткрыта. Аккуратно заглядываю, убедиться, что всё нормально, наблюдая спокойно спящую дочь и чету Лисовских, расположившуюся на слишком мягком диване. И какими бы ни были, порой, между ними разногласия или глупые обиды, эти двое спят в обнимку: она, доверчиво прижимаясь к его груди, он, оставив на её животе распахнутую пятерню.

Не дыша, прикрываю дверь и иду делать кофе. На столе мой мобильный. Последний вызов от Макса. Длительностью ответа более получаса. Сейчас рано, у него на час больше, но я всё же пишу краткое «извини», получая в ответ моментальный звонок, начинающийся с ласкового:

— Доброе утро, любовь моя…

***

Дни, растянувшиеся далее, стали сложными и непривычными. Особенно первые. Я старалась искать в них что-то хорошее, правда. Однако, у меня не всегда получалось. Мои улыбки, на публике, были далеки от тех, что с лёгкостью восходили на губах в Вене. В мыслях присутствовал минор. В глазах тоска. И только работа, друзья и дочь помогали держаться. И даже, простить Димку за это. Ведь, всё, что не убивает… Значит и этот опыт необходим для чего-то. Знать бы ещё, какие от него, в окончании всего, останутся шрамы, на душе и на теле…

Спустя неделю Александру пришлось признать, что я физически потяну ещё что-то. Он дал возможность начать подготовку к выставке, однако, собрал вокруг меня сильную команду. Парируя дерзким смешком:

— Порой надо учиться достойно проигрывать. Одна бы не потянула. Уверен.

И мне пришлось согласиться. Бери то, что есть или отказывайся. Я проиграла. С гордо поднятой головой. И приняла его правила.

Всё свободное время, я старалась забивать важными встречами: минутами, проведенными с дочерью и близкими людьми.

Ездила к маме, сидела в кафе с Софией, везде и всюду сопровождала Лизку, навещала в пригороде Алёнку, гуляя с ней долгое время, болтая, обо всём на свете, как прежде, только теперь уже с детьми, а не одни.

Я старалась. Истошно старалась. Как учил когда-то отец: добиваться лучшего результата, а не стоять ниже первого места на пьедестале!

Я старалась. Доказывая Сергею, неделя за неделей, под монотонное отстукивание указательного пальца по моему лбу, и раздражающей фразы «Не надо казаться! Бери! Живи!»

Я старалась. Честно. Но меня все же штормило. Порой накрыло истериками, которые прятали от других стены. Порой дикими страхами, что я выгуливала, за собой на поводке, уже более длинными и холодными ночами. А порой, я просто падала от бессилия и ревела белугой в подушку. Заставляя себя подниматься и идти дальше. Понимая, на сколько же не хватает рядом того, на кого так хочется опереться.

До Димкиного развода остается неделя. С моего отказа на выезд минуло чуть более двух месяцев: три судебных разбирательства в Вене, два сданных мною проекта, одна моя тихая истерика, встреченная Верховцевым по поводу невозможности выехать за границу. Он объяснил мне причины. Правда. Но умолчал, об исходных, процентов так на девяносто. Из ста.

«Держи своих друзей близко, врагов ещё ближе.» Соответствуя мудрому высказыванию, авторство которого до сих пор остаётся спорным, я держала Димку близко. Так особо и не определившись с его нынешней ко мне принадлежностью.

Он безмерно баловал дочь: подарками, вниманием, заботой. Я бесконечно долго считала дни. И благодарила Павла за любую новую информацию по поводу судебного дела.

Неделя. Так много и так мало. И болезненные десятки ночей позади… Одиноких. Холодных ночей. Которым, пока нет конца… Но более двух месяцев назад было задано начало.