Глава 10

«Работа, слава, деньги… женщина. Женщина, слава, деньги… работа. Работа и женщина. Сколько бы слов я не поставил между этими двумя, я знаю, что главными для меня останутся только «работа» и только «женщина». Работа придаёт всему смысл. Женщина дарит вдохновение для работы.

Говорят, кого-то вдохновляет музыка, кого-то живопись, кого-то путешествия. (Читай: сиськи, задница или пухлые губки). Я в каждом звуке слышу отголоски женского голоса, желательно хриплого от вожделения, путешествую только со спутницей, ибо не выношу пустые гостиничные постели, и если на картине не вижу женских ножек выше бедра или обнажённых плеч — считаю её скучной. Даже глядя на море Айвазовского, я вижу Афродиту, рождённую из пены морской. Если не ошибаюсь, она же вышла обнажённой…»

Так начиналась первая тетрадь Эдуарда Полонского, датированная далёким одна тысяча девятьсот семьдесят вторым годом.

Ему было тридцать два. К тому времени он уже опубликовал три романа: «Амулет», «Эхо» и «Грань». За «Грань» получил кучу каких-то званий, которые Катя не запоминала. «Амулет» считал подделкой под литературу, но именно из-за него стал известен. А «Эхо» просто любил. Он был второй раз женат.

Катя не знала, долго ли отец прожил с первой женой в гражданском браке, но в год, когда они поженились, Светлана трагически погибла. Она была заядлая туристка. Ранней весной их катамаран перевернулся на горной реке, налетев на ледяные торосы. Тело погибшей нашли, только когда лёд сошёл.

Отца с ними не было. И не могло быть. Костры, лес, палатки — эта дикая романтика претила его изысканному вкусу. Но Катя натыкалась на противоречивые мнения по поводу гибели Светланы. Одни считали, что именно её смерть наложила отпечаток на всё последующее творчество Эдуарда Полонского, которое отличала жестокость, низменность и трагичность. Другие, наоборот, говорили, что он вздохнул с облегчением и пустился во все тяжкие. Как партийный лидер, жена сделала ему имя, продвигая, помогая, знакомя с нужными людьми. И будучи старше его на десять лет, погибла очень вовремя. К концу того года он уже женился второй раз.

Второй его женой стала молоденькая и очень талантливая певица. Вместе они прожили вместе три года и объездили с её гастролями все доступные «заграницы».

«Поющая сердцем» — так назывался четвёртый роман отца. Не одна Катя считала, что главную героиню, певицу, в итоге покончившую жизнь самоубийством, он написал со своей второй официальной жены.

«Петь голосом сердца можно, только вырвав его из груди. Мир услышит эту проникновенную песню, но что ты отдашь ему, когда он захочет большего?»

Катя проснулась, когда на полу уже лежали яркие квадраты солнечного света. А в голове у неё всё звучала эта фраза из книги. Она так и не нашла ответ на этот вопрос. Ни в книге, ни в своём тревожном сне.

Строки дневника, что Катя читала, пока не уснула, перемешались во сне со строками отцовских книг. Ей снилось, что он диктовал ей свои книги, а она писала их его острым витиеватым почерком на страницах дневника.

Андрей обещал приехать к десяти, и Катя проспала. Ей едва хватало времени, чтобы привести себя в порядок и позавтракать.

Её растерянность при виде бежевого грузовика, на котором парень приехал, примерно соответствовала потрясению, которое она испытала, когда стала углубляться в вульгарные и грубые инсинуации на страницах отцовского дневника. Только отцовская низкопробная откровенность поразила её со знаком «минус», а в этом приметном олдсмобиле ей виделось предзнаменование со знаком «плюс».

Катя вручила надёжно пристёгнутой в детском сиденье Стефании щенка. Андрей сам захлопнул за ней дверь кабины.

— Да, не переживай, — успокаивал он девушку, тревожно вздыхавшую всю дорогу до кладбища. — Разберёмся!

Из похоронного бюро, конечно, с утра пораньше не перезвонили, и Катя беспокоилась, что могилу отца они сами не найдут.

Въезд на кладбище перегораживал шлагбаум, рядом стояла будка наблюдения. На улице курил охранник. С ним и пошёл разговаривать Андрей, пока Катя осматривалась, а Стефания тискала щенка.

Из кабины грузовика кладбище выглядело необычно.

Во-первых, было расположено на огромном поле, среди которого не торчало ни одного деревца. Кое-где виднелись кусты, но при внимательном рассмотрении они оказывались просто не выполотой травой. Бурьян этот и колосился выше человеческого роста.

Во-вторых, Катю поразили вороны. Жирные, лоснящиеся оперением, птицы с пронзительным карканьем сорвались с насиженных мест при приближении посетителей и кружили в небе, как стервятники в ожидании добычи.

Ну, а в-третьих, прямо за шлагбаумом будоражила воображение аллея с высоченными памятниками из чёрного мрамора. Целые мемориалы с каменными вазами и кованой оградой соперничали по роскоши разве что с «вечным огнём» и резко контрастировали с остальной частью кладбища, скромной, заросшей, запущенной.

— Я всё узнал, — вернулся довольный Андрей и открыл Кате дверь. — Я же говорил, не стоит переживать. Могила твоего отца недалеко.

Катя, опираясь на его сильную руку, выпрыгнула из кабины. Следом за ней Андрей снял Стефанию, крепко прижимавшую к себе Гастона.

— Стеф, держи крепче! — успел он наступить на ускользающий змейкой поводок, когда щенок рванул к траве.

— Здесь вот до конца, — махал руками пожилой мужчина в фирменной чёрной одежде с яркой нашивкой «охрана». — А там, на первом повороте направо и сразу упрётесь. В мою смену и новый памятник ставили. Теперь хоть понятно стало, что писатель, известный человек. А то просто имя да даты жизни на табличке, как у всех.

— А давно новый памятник поставили? — удивилась Катя.

— Да не так чтобы. Уже всё зелено было. Может, месяц назад, может, два.

— А кто его привёз? — обрадовалась Катя неожиданной удаче узнать побольше.

— Да знамо, кто — компания, что те памятники делает. Они и устанавливали. Женщина ещё с ними была, может вдова. Я не спрашивал. Следил, чтобы порядок за собой оставили да не повредили чего.

— Худая такая женщина, статная? — вытянулась в струнку Катя.

— Вот чего не помню, того не помню, — бросил охранник на землю окурок и растоптал. — Грузовик, вот, помню, частенько у нас бывает. На борту написано «Похоронное агентство «Ангел». А сам «попрошайка» с краном, синий такой. Не то, что ваш, финдибоберный. Это у тебя что за раритет?

С последним вопросом мужчина обратился к Андрею. Катя не стала слушать технические характеристики его запоминающегося ретро-автомобиля. Они со Стефанией отправились по направлению, указанному охранником.

Шли медленно. И поминутно останавливались на главной аллее у каждого внушительного барельефа. Где-то в мрамор был вмонтирован руль, где стоял якорь, где шахтёрский фонарь. Возле одного памятника прикрепили даже акваланг. Оставалось только догадываться, что каждая из этих вещей значит.

На некоторых надгробиях стояли надписи: «Почётный житель г. Острогорска», «Погиб при исполнении долга в Чечне», «Заслуженный шахтёр». Но большинство — фамилия, даты, проникновенные слова скорбящих родных.

— Это твой папа? — склонив голову набок, рассматривала Стефания блестящий чёрный мрамор, когда они подошли к могиле Эдуарда Леонидовича Полонского.

Отец был вырезан в камне как раз с той фотографии, что так нравилась Кате. С аккуратной бородкой и вполоборота к пишущей машинке с круглыми клавишами. Тёплые искорки в его глазах передал даже холодный камень.

«Жаль, что мы не были знакомы при жизни… папа», — мысленно обратилась к изображению Катя, испытывая двойственное чувство: искреннего сожаления и в то же время облегчения, что ей, может быть, повезло его не знать. После чтения дневника отца ей казалось, что он даже хуже, чем писали о нём современники.

И всё же могила стояла чисто убранной, отсыпанная мелким серым гравием. А во врезанном в камень металлическом цилиндре стояли искусственные нарциссы. «Нарцисс поэтический» назывался единственный сборник стихов из всех книг отца. Это были его любимые цветы. И Катя явно знала об этом не одна.

«По крайней мере, кто-то любил его лирику и его талант».

— Писатель, поэт, публист, — не дождавшись ответа, прочитала Стефания.

— Публицист, — поправила её Катя.

— А что значит, публицист?

— Значит, писал про актуальные и злободневные проблемы общества, — посмотрела Катя на девочку, которая так и стояла, склонив набок голову, рассматривая портрет.

— Я тоже хочу стать писательницей, — перешагнула Стефания поводок, ходящего вокруг неё Гастона.

— Как мадам де Лафайет? — улыбнулась Катя.

— Угу, — промычала девочка, когда к ним как раз присоединился Андрей.

— А ты похожа на отца, — сказал он, рассматривая портрет.

— Да, если учесть, что он был блондином с зелёными глазами, а мама кареглазая брюнетка.

— Зелёные? — он заглядывал Кате в глаза, рассматривая их по очереди. — Я бы сказал — бирюзовые. Но вы похожи чем-то другим, трудноуловимым. Интонациями голоса, жестами, улыбкой.

— Ты знал моего отца? — уставилась на него Катя, совершенно потрясённая.

— Знал, — улыбнулся он. — Мы общались. Недолго. Прошлым летом. А этой весной я приехал, а он уже умер, к сожалению. Я очень удивился, когда увидел свет в его доме.

— Расскажешь мне, каким он был? — Катю всё больше и больше интересовал этот парень. И теперь у неё появилась ещё одна уважительная причина проводить с ним как можно больше времени.

— Конечно, — кивнул Андрей. — Стеф, не уходи далеко.

Катя тоже повернулась к девочке, которая внимательно рассматривала соседнее надгробие и, шевеля губами, читала надпись.

— А женщину, которая поставила этот памятник, ты знал?

— Нет, и ни разу даже не видел. У тебя вообще после кладбища какие планы?

— Да никаких.

— Мы со Стефанией будем очень рады, если ты к нам присоединишься. Но, если нет, я отвезу тебя домой. Мы собрались на море.

— На море? — удивилась Катя. — Я живу почти на море. Да и вы со Стеф, как я поняла из твоих рассказов.

— Мы со Стеф живём на стройке, а ты, вообще — на помойке, уж прости, — виновато улыбнулся Андрей, но Катя совсем не обиделась. — Я могу показать тебе, как на самом деле здесь красиво.

— Тогда с удовольствием, — улыбнулась она в ответ.

Катя мысленно попрощалась с отцом, взглянув ещё раз на его портрет, и пообещала вернуться. Как бы она ни была благодарна Андрею за помощь, она хотела приехать ещё раз и побыть здесь одна. Главное, что теперь она знала, где отец похоронен.

Море, которое имел в виду Андрей, и правда, сильно отличалось от того, что плескалось все эти дни под боком. Оно начало ей нравится задолго до того, как они доехали.

Правда, путь их лежал мимо старого маяка, на который они поднимались с Глебом. И воспоминания о мэре невольно зачесались под кожей, заставляя Катю взволнованно всматриваться в очертания скалы и зябко потирать плечи.

— Замёрзла? — забеспокоился Андрей, заметив её скованные движения. В окно и правда, потянуло прохладой. — Закрыть окно?

— Нет, нет, всё хорошо, — не повернулась к нему Катя. Это были настолько личные воспоминания, те, где только она и Глеб, что думать об одном парне, а видеть перед глазами лицо другого — показалось Кате кощунственным.

— Это место называется «смычка», — пояснял ей Андрей, когда они пересекали железный мост, на котором говорили с Глебом о рыбалке. — Здесь река Трудная впадает в море. Вон там, за той песчаной косой, уже море.

И то, что увидела Катя на косе, заставило её брезгливо поморщиться. Железный забор, горы бытового мусора, какие-то безобразные сараюшки.

«На моей помойке и то лучше», — отметила она про себя. К счастью, они ехали дальше.

И почти сразу выехали к настоящему морю. По узкой дороге справа от них высилась скала, а слева — синие волны бились в берег, словно отгороженный от них обломками этой же самой скалы. И то, что это уже не пресная вода, чувствовалось и по терпкому запаху, и по цвету, и по туману, что примирял эту бесконечную синь с небом.

— Смотри, утопленница, — громко сообщила ей Стефания и ткнула перед собой пальцем, когда Катя испуганно повернулась. — Видишь, эта скала похожа на голову женщины?

Девушка честно присматривалась, но не видела.

— Вот смотри, нос, губы, подбородок, — продолжала размахивать рукой девочка. — Внизу камни — её шея.

И тут Катя прозрела. Огромный утёс — словно голова лежащей в воде девушки. И зелёный пологий склон простирался вниз её длинными волосами.

— Страшно, правда? — передала девочка словами испытанное Катей чувство. Ибо богатое воображение тут же дорисовало и огромное туловище утопленницы, и плечи, что были скрыты водой, и даже руку. Безжизненную белую руку, что при размерах головы, наверное, могла бы легко дотянуться до дороги, по которой они ехали.

— Жуть, — поддержала Стефанию Катерина.

— Ох, уж эти девочки, — подал голос Андрей. — С их богатой фантазией. Я вот лично ничего не вижу, кроме скалы.

— А почему утопленница? — обратилась Катя к Стефании, укоризненно покачав головой на выпад против «девочек».

— Ну, говорят, она прыгнула с утёса из-за несчастной любви и утонула.

Катю устроило такое немногословное объяснение. И боясь, что сама додумает сейчас ещё какую-нибудь жуткую душераздирающую историю, предпочла сменить тему.

— А мы далеко едем?

— Нет, — покачал головой Андрей, — сейчас повернём, поднимемся на следующую скалу, там и остановимся.

И Кате уже понравилось, едва они начали подъём.

Узкая дорога. Сомкнувшиеся над головой кроны невысоких деревьев с замшелыми стволами. Сквозь ветви далеко внизу синеет вода. И молчаливым стражем белеет оставленный позади маяк.

На просторной поляне, куда они вынырнули из тенистой рощицы, уже стояло несколько припаркованных машин. Но не машины взволновали Катю, хотя одна из них была чёрный джип. Вид, что открывался с поросшего густой травой холма, просто завораживал. И каменистая отмель, на которую с такой высоты ещё требовалось спуститься, казалась идеальным местом для маленького личного Катиного рая.

Андрей вручил ей только плед, наказав ставить ноги поперёк склона, хотя Катя и пыталась помочь с вещами.

Она смотрела, как легко он спустился со всей своей поклажей. Как засеменил за ним Гастон. Даже Стефания её опередила. Катя же ползла осторожно и медленно не потому, что была такой неуклюжей, а потому, что пыталась снять эту гипнотическую картину на телефон.

Андрей молчаливо предложил свою помощь, подняв на неё снизу взгляд и протянув руку, но Катя так же молчаливо покачала головой, отказываясь. Так хотелось оставить в памяти телефона и эту бухту, и торчащие из воды каменными истуканами скалы, и даже жёлтые свечки неизвестных цветов. Они просто напрашивались в цифровой накопитель, покачивая на ветру душистыми соцветиями.

Катя одолела поросший низким колючим шиповником спуск, когда Андрей уже разложил стол, поставил вокруг него складные стулья и, бросив у старого кострища мешок с дровами, выкладывал место очага свежими камнями.

Стефания тем временем залезла по колено в воду.

— Андрей! А капусту будем собирать? — вытянула девочка из воды длинную ленту бурой водоросли.

— Нет, она ещё молодая, — крикнул парень в ответ. — И брось её обратно в воду, а то мухи налетят.

— Это капуста? — подняла Катя склизкое растение и понюхала.

— Морская капуста, — посмотрела на неё девочка, как на больную, и пожала плечами.

— А что с ней делают? — усугубляла Катя мнение о себе в глазах девчонки. — Сушат?

— Едят, вообще-то.

— Прямо так, — Катя поднесла ко рту воняющий йодом пласт, чем вызвала истерический смех.

— Ты что, не знаешь, что такое морская капуста? — упала Стеф на камни, держась за живот. — Такая большая и не знаешь?

— Её отваривают и маринуют, — подошёл Андрей, чтобы помыть руки. Шорты он закатил выше колен, футболку снял, и его загорелая спина, и словно вырезанные из светлой бронзы плечи склонились над водой. Катя бросила капусту и села мыть руки рядом с ним, коснувшись его голого плеча. Но парень словно и не заметил.

— И нечего смеяться, — плеснул он в Стефанию водой. — Это ты на море выросла.

— Эй! — возмутилась девочка и окатила его в ответ приличной порцией брызг. Катя едва успела за него спрятаться.

— Ах, ты, жучара, — бросился к ней брат, сгрёб в охапку и потащил в воду. Стефания вырывалась, возмущённо вопила, когда он грозился её утопить, визжала, касаясь ледяной воды, и смеялась, когда Андрей снова поднимал её повыше.

И Катя смеялась вместе с ними. И Гастон тоненьким голоском тявкал у её ног, проникнувшись общим весельем. Это была какая-то хрестоматийная иллюстрация счастья — мужчина с ребёнком, собака, море.

Сильный красивый мужчина, играющий с ребёнком, который безраздельно ему доверяет. Кате до дрожи в коленях хотелось стать частью этой лубочной картинки. Настоящей частью, а не наблюдать из зрительного зала.

И, когда Андрей вышел из воды, бережно поставив Стефанию на берег, Кате до головокружения хотелось, чтобы этот мужчина обернулся к ней, обнял, прижал к себе, привычно чмокнул в щёку или в макушку, шепнул что-нибудь ласковое, увлёк за собой к костру.

Он в самом деле обернулся и… увлёк девушку к костру.

И ничего лишнего между этими двумя движениям. Не сбылось.