Глава 3

Утро началось не с кофе. Утро началось с вопля.

— Не трогай колбасу, уголовник!

Вера распахнула глаза, не сразу понимая, где находится, какое сегодня число и почему голос Жоры звучит так, будто в квартире начался вооружённый переворот.

Потом память милосердно вернулась.

Раненый мужчина на её диване. Швы. Кровь. Таня, хохочущая в прихожей. Борщ, предавший все свои принципы и принявший незнакомца в стаю за пять секунд.

— Господи, — простонала Вера, соскальзывая с кровати.

Она спала в футболке с выцветшим котом на груди и старых шортах, волосы торчали во все стороны, а под глазами было то выражение, с которым обычно идут убивать, а не спасать.

Из кухни снова донеслось:

— Руки убрал! Таблетки пей!

— Жора! — крикнула Вера, вылетая в коридор.

На кухне её ждала картина, которая на секунду остановила все мысли.

Мирон стоял у стола, одной рукой держась за столешницу, другой — за чашку. Босой. В её старой серой футболке, которую она вчера нашла ему вместо окровавленной рубашки. Волосы взъерошены, лицо бледное, под глазами тени, но держится, будто вообще не полуживой после огнестрела, а просто немного не выспался.

На подоконнике сидел Жора и смотрел на него с маниакальным восторгом.

На столе лежала открытая пачка ветчины.

У стула торчал Персик, уже разогретый для скандала.

Фёдор лежал на батарее так, будто всё это было ниже его достоинства.

— Ты что делаешь? — ледяным голосом спросила Вера.

Мирон медленно повернул голову.

— Доброе утро.

— Нет. Не доброе. Ты что делаешь?

— Стою.

— Я вижу, что не вышиваешь крестиком. Почему ты встал?

— Хотел воды.

— На кухне? С ветчиной?

— Я многозадачный.

Жора радостно щёлкнул клювом:

— Врун! Врун красивый!

Вера закрыла глаза на секунду и глубоко вдохнула.

— На диван. Сейчас.

— Я дойду.

— Не спорь со мной с самого утра.

— А если я уже начал?

— Тогда я добавлю тебе обезболивающее не тем способом, который тебе понравится.

Уголок его рта дёрнулся.

Это раздражало её всё сильнее.

Он выглядел слишком спокойно для человека, который ночью чуть не умер, а утром умудрился подняться раньше ветеринара и попасть под моральную атаку попугая.

Вера подошла ближе, не давая себе осознать слишком многое сразу — что он выше, чем казался на столе в смотровой, что у него очень тёплая кожа, что её футболка на нём смотрится как издевательство, и что от него всё ещё пахнет антисептиком, мужским телом и чем-то опасным, от чего любая разумная женщина должна держаться подальше.

Она взялась за его локоть. Он чуть напрягся.

— Расслабься, — буркнула она. — Если бы я хотела тебя убить, я бы просто дала тебе ходить дальше.

— Очень утешает.

— Я умею заботиться только в такой форме.

— Уже заметил.

Она помогла ему сделать шаг, потом второй. На третьем Мирон коротко втянул воздух сквозь зубы.

— Ага, — тут же сказала Вера. — Больно?

— Нет.

— Отлично. Значит, ещё и врёшь с утра.

Он посмотрел на неё сверху вниз. Взгляд после сна был тяжелее обычного. Мягче и опаснее одновременно.

— Ты всегда такая командирша?

— Только когда кто-то пытается сдохнуть у меня на кухне.

Они дошли до дивана. Борщ, лежавший рядом, поднял голову, зевнул и бесстыдно занял собой полдивана, оставив Мирону не самый удобный край.

— Подвинься, — сказала ему Вера.

Борщ посмотрел на неё с тяжёлым осуждением.

— Видишь? — хрипло заметил Мирон, осторожно садясь. — У него тоже характер.

— Он хотя бы не спорит, когда я говорю лечиться.

Жора закричал из кухни:

— Ложись, дурак!

— С языка снял, — пробормотала Вера.

Она быстро проверила повязку. К счастью, швы держались. К несчастью, он действительно встал слишком рано — рана чуть кровила по краю.

— Молодец, — сухо сказала она. — Ещё пара таких подвигов, и я тебя привяжу к дивану.

Мирон лениво поднял бровь.

— Это угроза или обещание?

Вера подняла на него взгляд. Молчание повисло между ними буквально на секунду, но очень плотную. Потом Персик внезапно чихнул ему на ногу. И всё разрушилось.

— Это предупреждение, — сказала Вера, отстраняясь. — Жди.

Она ушла за аптечкой, а Мирон остался сидеть на диване под присмотром Борща, кота и шпица, который, кажется, решил, что теперь отвечает за его моральное разложение.

Из спальни донёсся телефонный звонок.

Вера глянула на экран — Игорь.

Конечно. Ну конечно. Потому что если жизнь и умела выбирать момент, то только самый идиотский.

Она сбросила вызов.

Через три секунды пришло сообщение:

“Привет. Ты сегодня в клинике? Хотел заехать, поговорить.”

Вера уставилась на экран так, будто могла взглядом сжечь и сообщение, и его автора.

— Всё хорошо? — спросил Мирон из гостиной.

— Нет, — отозвалась она слишком честно. — Но это не твоё дело.

— Уже нравится твоя искренность.

Она вернулась с аптечкой и села напротив, слишком близко, чтобы не замечать, как он наблюдает за ней.

— Кто это был? — спросил он, когда она начала менять повязку.

— Никто.

— Значит, кто-то важный.

— Почему?

— Потому что от “никого” люди так не злятся.

Она сжала зубы.

— А ты, значит, ещё и психолог.

— Нет. Просто живой.

Жора из кухни влез как всегда вовремя:

— Бывший! Бывший! Не бери трубку!

Вера замерла. Мирон медленно перевёл взгляд в сторону кухни, потом обратно на неё.

— У вас тут все очень разговорчивые.

— Я его ненавижу, — пробормотала она.

— Кого? Попугая или бывшего?

— Всех.

— Хорошая стратегия.

Ей очень хотелось сказать что-нибудь колкое. Что-нибудь острое, холодное, ставящее на место. Но её пальцы как раз осторожно скользили по его боку, меняя бинт, и под рукой чувствовалась живая горячая кожа, мышцы, напряжение, сила — и вся эта близость делала мысли не такими стройными, как хотелось бы.

— Не дёргайся, — тихо сказала она.

— Я и не дёргаюсь.

— Ты смотришь.

— И это тебе мешает?

Она резко подняла глаза. Вот теперь точно мешало.

— Ещё слово, — сказала Вера, — и обезболивающее отменяется.

Мирон чуть усмехнулся.

— Жестокая женщина.

— Очень.

— Мне начинает везти на таких.

И почему-то именно это прозвучало не как флирт. А как что-то почти правдивое.