Глава 40

Сразу после того, как тело Лаванды забрали, жизнь, слава всем богам, не остановилась. Она вздохнула, потянулась, хлопнула в ладоши, решительно стряхивая с себя мрачное оцепенение, и объявила:

«Ну что, девочки и мальчики, у нас пять… нет, уже четыре часа, пятьдесят пять минут до открытия. Пора превращать поле преступления в храм выпечки!»

Само собой, объявила не сама жизнь, а её представительница в лице Софии.

– В святилище! – торжественно поправила её Ивко.

– Ме-эээ! – поддержала его Грета, чинно пощипывая траву у открытой двери.

– В святилище, так в святилище, – не стала спорить София. – Так, что там у нас по плану было? Ах да, сначала нужно смыть кровь! Ивко, Грета, справитесь с тем, чтобы полить кусты тимьяна?

Ивко почесал затылок и покосился на козу, мол, он-то сильный, он-то мужественный, он-то вообще храбрейший из храбрейших, бесстрашный из бесстрастнейших, а вот Грета… Она уязвимая, нежная и ранимая.

Уязвимая, нежная и ранимая оскорбленно фыркнула и, с явным вызовом в каждом её исполненном достоинством и важности движении, потрусила к кустам тимьяна.

– Справимся, – проследив за верной боевой подругой взглядом, решил и постановил храбрейший из храбрейших, бесстрашный из бесстрастнейших, сильный и мужественный. Ну а что ещё ему оставалось делать?

– Отлично! – снова хлопнув в ладоши, констатировала София и взялась за меня. – А ты, – ткнула она в меня указательным пальцем, успокой печь, дабы она перестала вздыхать и всхлипывать, словно обиженный подросток и приступай к выпечке. А я пока протру полы в торговом зале, расставлю столы и стулья, а затем решу, что дальше.

Я кивнула, чувствуя к ней и Ивко такой прилив благодарности, что в горле защипало.

– Есть, мэм! – отрапортовала я.

– Понятия не имею, кто такая «мэм», но настрой правильный! – усмехнулась София. – Ивко, закончишь с поливкой сада, ко мне!

– Я что собака?! – возмутился мальчишка и продолжил ворчливо комментировать: – Ивко, ко мне! Ивко, ко мне!

– Ме-эээ! – поддержала его Грета и тоже ворчливо прокомменитировала: – Ме-эээ! Ме-эээ! Ме-эээ!

– Ох, простите, Ваше Сиятельство! – закатила глаза София. – Вы не собака, а почётный хранитель садовой лейки!

– Вот с этого и нужно было начинать! – фыркнул Ивко, демонстративно сложив руки на груди. – И ещё можно было бы «пожалуйста» сказать!

– А по лбу! – пригрозила София, пытаясь скрыть улыбку.

Грета прекратила поедание тимьяна, подняла голову и удивленно вопросила:

– Ме-эээ?!

Пока они препирались, я машинально принялась подметать пол в пекарне. Движения успокаивали, помогали не думать о том, что в моём саду только что нашли труп. Второй труп. За последние... а, собственно, сколько времени прошло с момента моего появления в этом мире? Дней десять? Две недели?

– Ме-эээ? – вопросительно заглянула мне в глаза Грета, подходя ко мне с веткой божественно пахнущего тимьяна в зубах.

– Спасибо, милая, – погладила я её по голове. – Ты у нас самая трудолюбивая и заботливая.

Коза довольно заблеяла и гордо прошествовала назад в сад мимо Ивко, который как раз бурчал себе под нос что-то о том, что чем с такой командиршей иметь дело, лучше пойти в услужение к гайрам[1] или стать пастухом карраков!

– Ивко, я всё слышу! – уведомила его София.

– На это и был расчёт! – уведомили её в ответ.

– Ты бы лучше сад поливал, а не рассчитывал! – парировала София, но в голосе её слышалось скорее веселье, чем раздражение.

– Так уже ж полил! Что опять?! – явно забиячничая, в свою очередь парировал Ивко.

– Тогда ко мне иди! Тут работы не початый край! – скомандовала София.

Ага, сейчас! Ивко ж уже сказал, что он не собака, чтоб по команде бежать.

– А «пожалуйста», – сладким голоском напомнил он забывчивой невоспитанной женщине.

– Ме-эээ-эээ? – поддержала его Грета,

– Пожа-а-алуйста! – с явным одолжением в голосе протянула, закатив глаза, София.

Я не вмешивалась, занималась своим, почистила печь и занялась выпечкой. Начала я с того, что «успокоила» разнервничавшуюся в связи с последними событиями печь.

– Ну что ты, милая, успокойся, – поглаживая тёплый кирпич, бормотала я, сама не зная, откуда идут слова. – Всё хорошо. Всё позади. Я не хотела... Прости. Прости, что впустила в твои стены беду. Не уберегла твой покой. Не доглядела.

Печь недовольно фыркнула, выпустив облачко остывшего дыма.

– Мне так жаль, – продолжала я, находясь в каком-то почти гипнотическом трансе, благодаря которому я ощущала переживания и чувства печи, благодаря которому я, словно бы слышала её мысли. – Ты же впитываешь всё – радость, надежды, тревогу, боль. А я подпустила смерть к твоему порогу. Прости.

Я провела ладонью по ободку заслонки, осторожно, как по ране.

– Прости. Я не могу обещать, что никогда и ни за что больше не допущу ничего подобного, но я клянусь, что сделаю для этого всё возможное. А сейчас я очищу тебя. Всё вымету. Всё вымою.

Открыла дверцу – накопилось изрядно. Взяла кочергу, аккуратно выгребла всё в металлическое ведро. Печь при этом ворчливо попыхивала, но уже не так обиженно.

– Вот так, красавица. Сейчас щеточкой пройдемся...

Щеткой с длинной ручкой я прошлась по стенкам и своду, затем осторожно, как если бы омывала лицо раненой женщины, прошлась по кирпичам и своду влажной тряпкой, после чего прижалась лбом к боку топки, закрыв глаза.

– Всё будет хорошо. Всё теперь будет хорошо. Ну что, как ты?

Внутри печи что-то щёлкнуло и она облегченно вздохнула.

Я проверила тягу – печь довольно загудела, показывая, что тяга отличная.

– Умница моя, – любовно погладила я край кладки. – А теперь – новые дровишки, березовые, как ты любишь (откуда я это знала, я тоже не знала).

Я заложила дрова, и печь, приняв подношение и радостно затрещав ими, замурлыкала подобно растянувшейся на солнышке сытой кошке.

Пока разогревалась печь, я занялась подготовкой рабочего места. Протерла стол влажной тряпкой, потом насухо. Достала миски, проверила весы. Мука, масло, молоко, яйца, дрожжи, фрукты, специи – всё разложила в нужном порядке, как привыкла.

Первым делом поставила опару – тёплая вода, щепотка сахара, дрожжи. Пока она поднималась, просеяла муку горкой прямо на стол, сделала в центре углубление. Влила туда опару, добавила яйца, соль, начала замешивать от центра к краям, постепенно захватывая муку. И чуть не завизжала от восторга… тесто не только, словно бы само месилось, но и каким-то образом подсказывало, когда достаточно муки, когда пора добавить масло, а когда молока, и как долго месить. И получалось при этом таким легким и воздушным, и таким послушным, как просто-напросто никогда!

К четырём часам дня пекарня, в прямом смысле слова, светилась – не от свечей и не от солнца, а изнутри, как будто сама стала живым существом, проснувшимся после долгого забытья. Даже от стен тянуло чем-то живым – тёплым, обволакивающим духом домашнего уюта и материнской заботой.

На боковых столах пиршество цвета и запаха…

Булочки с хрустящей корочкой, печенье, покрытое тающей на языке сливочной, кремовой или просто сахарной корочкой.

Пироги – с начинкой, от одного взгляда на которую живот напоминал о себе требовательным урчанием.

Пирожные – чистое искушение: многослойные, пропитанные, воздушные, с кремом, шоколадом, ягодами, орехами – в общем, со всем, чего душа желает, а фигура, по крайней мере, моя – опасается.

– Ивко, и вот сюда ещё одну полочку! – донесся до меня командный тон Софии. – Для специй и трав.

– А ничего, что я под потолком вешу?! – не поворачивая головы, возмутился мальчишка, покачиваясь на самом верху лестницы с охапкой воздушных шаров в одной руке и гирляндой в другой. – У меня между прочим всего две руки и две ноги!

– Мэ-эээ! – поддержала его Грета, мол, действительно, женщина, у тебя глаза есть?

– Ну так спустись, повесь полочку, потом продолжи со своими шарами и гирляндами! – размахивая рулеткой, словно рапирой, невозмутимо предложила София и объяснила: – Их можно и при покупателях повесить, а вот молотком тарахтеть при покупателях…

Слушая их, я едва сдерживала смех. Вот уж воистину: коса нашла на камень.

– Спустись? Можно и потом?! – Ивко аж задохнулся от возмущения. – Да, как вы можете?! Да у меня ж тут… у меня тут… наисложнейшая композиция! Художественный замысел! Вдохновение! И вообще, украшение зала – это как вывеска на магазине, что значит потом?! – с менторскими интонациями в голосе вопросил он и я подпрыгнула на месте.

– Вывеска! – хлопнула я себя по лбу. – Я же совсем про неё забыла!

– Не переживай, – тут же успокоила меня София. – Она уже готова. Плотник предупредил, что немного задержится, но до пяти точно успеет и доставить вывеску и повесить!

– Надеюсь, что, и в самом деле, из-за срочного заказа, а не из-за того, что случилось сегодня утром, – пробормотала я.

– Да брось ты! – махнула рукой София. – Мартин – мужик надежный. Если сказал, что до пяти точно успеет, значит, так это и будет!

– Кстати, об этом, – тяжело вздохнула я. – А что если... что если другие побоятся приходить? После того, что случилось?

София и Ивко переглянулись.

Первым сориентировался Ивко.

– За булочками, которые приносят удачу и исцеление?! – воскликнул он с таким жаром, что над его головой даже гирлянды задрожали. – И не пойдут?! Ага… Сейча-аас! – Он театрально закатил глаза, будто представляя, что кто-то сможет и пройти мимо. – Пойдут, как миленькие!

– Ме-э! – поддакнула Грета.

– Ивко прав, – кивнула София. – Ты же берегиня, поэтому не переживай, исходящая от тебя благотворная энергия сильнее любых навеянных сплетнями страхов. Кроме того, как можно пройти мимо такой умопомрачительно вкусно пахнущей красоты! – кивнула она на прилавок.

– Вот-вот! – поддержал Ивко и со свойственной детям максимализмом и непосредственностью добавил: – А то, что какая-то завистница решила испортить вам открытие, наоборот, только подтвердит, что вы – настоящая! Раз на вас покушаются тёмные силы, значит, вы действительно несете свет!

Я закатила глаза, скептически фыркнула и прыснула нервным смехом.

– Ох, Ивко… Ну ты, как скажешь…

– Угу, думай, что говоришь! – пряча улыбку, урезонила его София. – Женщина жизни лишилась, а ты… Думай, что говоришь.

Ивко почесал затылок и посмотрел на козу. Мол, разве я так уж не прав?

Коза на миг задумалась и, клянусь вам, подмигнула ему. Мол, они пусть думают, как хотят. А мы с тобой останемся при своём мнении!

[1] Гайры – племена, проживающие вдоль северо-западной границы Империи. Они зовут себя детьми мертвых пустошей. Они высокие, под два с половиной метра роста, очень худые и гибкие с ярко-желтыми, светящими в темноте глазами и покрытой зелёными узорами серой кожей. Они передвигаются на карраках – огромных ящерах, которые подчиняются только своим хозяевам.