17. Собеседования с сотрудниками

Два следующих дня я беседовала со своими сотрудниками. Мне нужно было решить несколько задач, и я отчаянно старалась это сделать.

Во-первых — познакомиться поближе. Конечно, госпожа Сандрин назвала мне всех, но я, естественно, почти никого с первого раза не запомнила. И это напрягало, потому что людей, с которыми контактируешь по работе, нужно знать по имени. И людям приятно, и мне проще, когда я в любой момент знаю, как к человеку обратиться.

А во-вторых, прощупать, кто что знает насчёт покушения на меня. Потому что виновного тогда не нашли. И потом не нашли, и до сих пор не нашли. И вроде бы все в наличии, никто не сбежал.

Обычно это выглядело так. Я просила позвать мне кого-нибудь из списка. Иногда сразу же и приглашали, иногда пытались сказать — мол, вы что, он (или она) заняты же вот прямо по горлышко, или нет их сейчас в доме — ушли на рынок или в лавку какую, или что ещё. Но я отмечала у себя и велела доложить мне, как появится, и непременно привести.

А те, кто был в доме и мог оторваться от дел, приходили сразу. Я предлагала сесть, кто-то благодарил и садился, кто-то впадал в ступор — как это, сидеть перед хозяйкой? Я серьёзно говорила, что сейчас — можно, а после всё снова будет как обычно.

— Как зовут?

— Мари, госпожа. Мари Дюпре.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать восемь, госпожа.

— Муж есть?

— Мужа уж два года как нет, прибрал его господь, помер от лихорадки.

— Дети?

— Двое, госпожа, сынок и дочка. Жаку десять лет, Селин девятый пошёл. Вы не думайте, госпожа, они не просто так хлеб едят, они тоже при деле! Жак помогает на конюшне, денники чистит, воду носит. Селин при мне, помогает со стиркой и утюжкой.

Я уже знала, что Мари Дюпре — одна из прачек. Прачки собирали грязное бельё в плетёные корзины и отправлялись с утра на речку, где прямо в той речке полоскали, наматывали на палки и колотили, а всё то, что не могли с ходу отстирать, потом кипятили вечером в кухне, в большом чане, с какой-то вонючей щёлочью. Адова работка, если подумать. И жалованье за такую работу полагалось не такое и большое, доведись до меня необходимость работать руками — я бы подумала, нельзя ли как-то по-другому, без этой вот стирки дурацкой. И это сейчас у нас лето на дворе, а как зима? Здесь зима должна быть помягче, чем на моей исторической родине, но всё ж равно зима. Наверное, холодные дожди, и ветер, и вода всё одно холодная.

Дальше я спрашивала, помнит ли Мари Дюпре тот вечер, когда в моей спальне убили разбойника, и что именно помнит. Но оказалось, что прачки не сидели за столом с камеристками, и она знать не знает, кто мог подлить снотворного в кубок моей Мари. И после ужина она с детьми ушла в комнатку, где вместе с ними спят ещё две прачки, легла спать и проспала до утра, и переполоха не слышала.

Или же, наоборот, кто-то был, видел и слышал.

— Как зовут?

— Пьер Матье, госпожа, — мужчина моих настоящих лет, черноволосый и черноглазый, выглядел изрядно уставшим.

Был готов держаться на ногах, но когда я пригласила сесть, поблагодарил и сел.

— Чем ты занимаешься, Пьер Матье?

Вообще, было сложно говорить всем этим людям «ты». Я начинала с «вы», но в этом случае меня как будто не слышали. А как только появлялось повелительное «ты», сразу же всё становилось на свои места.

— Я один из поваров на кухне.

Всем процессом готовки командовал главный повар Антуан Ру, но у него в подчинении было тринадцать, что ли, человек, включая троих поварят в возрасте от семи до четырнадцати, тоже детей местных обитателей. Повара, посудомойки, подавальщики. И если покойный господин Гаспар желал принимать в доме гостей, то время от времени нужно было готовить парадные обеды человек так на двадцать — двадцать пять. Уж конечно, в одного будешь это делать долго и нудно, а с помощниками — проще и быстрее.

Пьер же Матье оказался вдовцом, его единственная дочь вышла замуж год назад и жила с мужем, владельцем овощной лавки, здесь, в Массилии, и вскоре ожидался внук. Не знаю, зачем, но я записывала все эти факты — мало ли, вдруг для чего-то потом пригодятся.

И вот как раз этот Пьер запомнил и вечер покушения, и тот факт, что кто-то из подавальщиков, не то Жозеф, не то Франсуа схлестнулся с кем-то, потому что потерялся кувшин, из которого наливали сидр, а за каждую разбитую посудину спросит сначала главный повар, потом госпожа Сандрин, а дальше мог и сам господин Гаспар вмешаться. А кому охота остаться без жалованья? Вот и едва не подрались, а потом тот кувшин нашёлся, и нашёлся где-то под столом, и в него выливали какие-то остатки и объедки, и это вместо того, чтобы просто их потом чинно отдать нищим, всегда так делали. И вообще не положено в такой кувшин объедки кидать, для этого специальный горшок есть, и все знают, где он стоит.

О, мои люди питаются настолько хорошо, что у них остаются объедки, и эти объедки даже отдают нищим. Тоже обратим внимание.

Правда, кто именно хватался за тот кувшин, так и не дознались. И я видела — не лжёт, говорит как есть, то есть как сам видел и как знает. И то ладно.

И вот так я слушала обитателей моего дома два дня, с утра и до обеда. Разнообразные Мари, Жанны, Линетты, Сюзетты, Шарло, Жанно, Луи и другие. Все они отзывались о доме хорошо и были готовы оставаться тут работать и дальше, потому что — сытно, тепло, господин Гаспар и госпожа Сандрин всегда держались строго, но поступали по справедливости.

И кто же из тех самых, с кем всегда поступали по справедливости, запустил убийцу в мой дом? Или это был кто-то, с кем я пока не успела переговорить?

А на второй день к обеду пришёл господин Палан, который с утра отправился в судебную палату. И его прямо распирало от тех новостей, которые он собирался рассказать нам с господином Фабианом.

За обед сели мы с Терезой, господин Фабиан и господин Палан. Я подумала-подумала, дождалась, пока подавальщик Франсуа и пара его товарищей принесут нам и куриный суп-пюре со свежей зеленью, и свежих несладких булочек, чтобы есть с этим супом, и масла к ним, и паштет из гусиной печени, и вина, и воды, и велела не тревожить, пока не позову.

Мне совершенно не хотелось, чтобы нас подслушивали. Но я не очень-то представляла, как закрыть столовую от любопытных ушей. Я подумала: идите-ка, дорогие, и занимайтесь своими делами. Поем — пойду проверять, что вы там делаете.

И что вы думаете? Прямо топот ног долетел, будто кто-то бросился прочь и от двустворчатых дверей, что вели с парадной лестницы, и от небольшой дверки, через которую носили с кухни еду. Я поднялась, подкралась и осторожно выглянула — ни души, надо же!

Вернулась за стол и спросила:

— Что же, господин Палан, расскажете?

— Расскажу, госпожа Викторьенн, — кивнул тот. — Судья де ла Порт изрядно настроен против вас. Он припомнил, что был знаком с покойным бароном, супругом госпожи Эдмонды, и едва ли не дружил с ним, и будто бы господин Гаспар когда-то в каком-то разговоре обмолвился, что не оставит своей поддержкой племянника Симона. И мы теперь уже никогда не узнаем, было то по правде или де ла Порт выдумал сейчас, надеясь на вознаграждение от госпожи Эдмонды.

— Вы показали ему завещание? — Я не сомневаюсь, но нужно же спросить.

— Конечно, госпожа Викторьенн. Он уже знал, о чём там говорится и каким образом заверен документ. Осмотрел его со всех сторон, прочитал все три листа, внимательно изучил все подписи на всех листах. И спросил: откуда взялась подпись герцога де Монтадора и кто может поручиться, что она подлинная?

— Он может расспросить господина Тиссо, тот расскажет, откуда у него в конторе взялся господин герцог, — пожала я плечами.

— Господин Тиссо покинул город, отправился в какие-то там свои владения. Если де ла Порт не захочет завершить дело поскорее, то дождётся его возвращения.

— И что нам сделать, чтобы не захотел? Можем мы попросить вызвать Тиссо как свидетеля? Это же королевский суд, не ярмарочное гулянье? — Я продолжаю соображать.

— Мы-то можем, а он может не согласиться. Скажет, что ему всё ясно и без этого свидетеля.

— А господина Ренеля мы можем привлечь? Пускай расскажет о нападении на господина Гаспара, — продолжала я придумывать хоть что-то.

— Можем попробовать, — согласился господин Палан. — Я поговорю с ним завтра же. Можем ещё спросить отца, вдруг он что-то придумает, или даже из самой Паризии каких-нибудь свидетелей привезёт.

Вообще да, возможно — господин Гаспар что-то обсуждал с ним, кроме тех сумм, которые достались ему и сыну?

— А у нас тут есть ещё и камердинер господина Гаспара, вдруг он что-то знает и может подсказать? — подумалось мне.

— Жироль? Да вряд ли, ничего он не знает, — покачал головой господин Фабиан. — Господин Гаспар не обсуждал дела ни с кем из дома, ни с Жиролем, ни с Сандрин, ни с госпожой баронессой, ни с госпожой Терезой, ни с вами, не в обиду вам обеим будет сказано.

— Я даже говорила Викторьенн что-то такое, она не поверила, — рассмеялась Тереза.

— Я просто пытаюсь понять, кто ещё может нам помочь. Как говорится — вослед врагам всегда найдутся и друзья, да?

— Как ты хорошо сказала! — Тереза хлопает в ладоши. — Вот. Я всегда говорила, что ты умная и справишься!

— И кому вы говорили, госпожа Тереза? — поинтересовался господин Фабиан.

— Да всем, — всплеснула руками та. — И матушке настоятельнице в монастыре святой Урсулы, и после Гаспару, и Эдмонде, да только кто бы меня слушал.

— Значит, госпожа Тереза, вы были правы, а все прочие заблуждались, — улыбнулся ей Палан, и наша Тереза как улыбнётся в ответ, я и не думала, что она так умеет!

Вот прямо ярко и ясно. Ей нравится господин Палан? Или это… просто от скуки? И Тереза засиделась дома? Книг она не читает, да их, кажется, здесь и нет. Пока я бегаю по дому, беседую с прислугой и учусь с графом магии, она вышивает в гостиной. Иногда выходит наружу — прогуляться, зовёт и меня, но мне обычно некогда. Ничего, нужно находить время на выходы наружу. И как бы не на какую-то светскую жизнь.

— Когда следующее заседание? — Взглянула я на господина Палана, ещё не отдышавшегося после той улыбки.

— Через две недели.

— Ещё прорва времени, — говорю, чтобы подбодрить коллег. — Придумаем что-нибудь. Благодарю вас, господин Палан, ваши сведения и ваша помощь очень важны для меня. И я сейчас позову кого-нибудь, пускай несут нам фрукты и сладости.

Я открыла все двери и позвонила в колокольчик. Он звонил на редкость громко и звонко, и его обычно слышали. Услышали и тут — не сразу, но прибежали, принялись менять тарелки и подали здешний кофе с выпечкой.

Граф появился разом с рассыпчатым миндальным печеньем.

— Добрый день, господин граф. Арро? — Я очень рада его видеть, потому что без него всё было бы в сто раз сложнее.

— Да, буду рад, благодарю вас, Викторьенн, — улыбается он в ответ.

И вместе с арро для графа мне приносят письмо. Приносит сама Сандрин, на серебряном подносике.

— Вот, госпожа Викторьенн, извольте видеть — из дома самого королевского наместника доставили.

Тереза оживляется, я недоумеваю — я ж его в глаза не видела ещё, того наместника. Но он, конечно, мог видеть и знать Викторьенн, да так и было, наверное. И что там?

Вместе с письмом мне подали и нож, я вскрываю конверт и читаю, сначала просто, а потом и громко:

— Дорогая госпожа де ла Шуэтт, мы с супругой будем весьма рады видеть вас на нашем празднике, если вы сочтёте для себя возможным прибыть к нам третьего дня. Анастас де Сегюр.

Однако!