3. Бледная и похудевшая

Я порадовалась про себя, что здешней версии меня не положено ходить одной, потому что я бы непременно заблудилась — куда идти-то, не знаю. Дом господина Гаспара оказался велик. Три этажа, ходы-переходы, много людей — кто кланяется, а кто и шныряет из-под ног, пряча глаза, и неизвестно, что говорит нам в спину, когда мы не видим и не слышим.

Дом полон людей, и наверняка у них есть своё мнение о том, кто должен здесь командовать. Да только их же никто не спросит, верно?

Тереза привела меня в светлую комнату, где за столом уже разместились двое. Известная мне Эдмонда, баронесса Клин-сюр-Экс, такая же строгая и серая, как обычно, и молодой человек лет двадцати пяти, наверное, это и есть её сын. Обильно припудренный, с напомаженным лицом, одежда сверкает серебряной вышивкой, под горлом кружевное жабо. Да уж, маменька жалеет денег на себя, но не жалеет на Симона.

— Поднялась, значит, — прошипела госпожа Эдмонда.

Я уже знала, что ей сорок два года и что её сын старше нас с Терезой, ему двадцать пять.

— Не вашими молитвами, — промолвила я, садясь на отодвинутый слугой стул.

Тереза разместилась рядом.

Так вышло, что хоть стол и был круглым, но сидели мы двое по двое — мы с Терезой напротив Эдмонды и Симона. И передо мной вальяжно расположился именно Симон.

— И что же, тётушка Викторьенн, вы уже здоровы? — лениво поинтересовался он.

— Почти, — сообщила я.

— И что собираетесь делать дальше? Вы ведь уже присмотрели себе другого мужа?

А на лице прямо написано — проваливай из этого дома. Если бы не какие-то представления о воспитании, то прямо так и сказал бы.

— И зачем же мне другой муж? — я глянула на парня недобро. — Надо же, я тут, значит, лежу, а меня уже замуж выдают, какая прелесть.

— Всем нужен муж, — заметил парень с мерзкой улыбочкой. — Правда, даже и не знаю, кто позарится на такую бледную и заморённую, так ведь, матушка?

Замолчал бы ты, что ли, раздражённо подумала я. Хотелось ответить нехорошо, но не ругаться же за столом?

Тем удивительнее было, что Симон раскрыл рот, вероятно, хотел что-то сказать… и не произнёс ни слова. Закрыл рот и уставился в свою пустую тарелку. Вот и славно, да?

Маменька его только смотрела на меня волком, но не задиралась. И то хлеб.

Впрочем, хлеб нам как раз начали подавать. Я поспешно накрыла колени салфеткой — накрошу ещё или накапаю, а как потом стирать?

Слуги понесли блюда — некий прозрачный бульон, в котором плавали редкие корешки и чуть-чуть мяса, почти несолёный. Я поискала глазами солонку на столе, не нашла, взяла за рукав слугу, поставившего блюдо с хлебом.

— Будьте любезны принести соль, — и смотрю как хозяйка.

Тот сморгнул, будто я что-то не то сморозила, а баронесса Эдмонда прошипела что-то вроде «ещё дорогую соль на неё тратить».

Вроде мы не бедствуем, или я что-то не так поняла?

Вообще, я не очень-то задумывалась о еде, пока мне приносили исключительно какие-то протёртые супчики и травяные отвары. А теперь вдруг задумалась. Что вообще здесь едят?

Однако соль мне принесли в красивой серебряной солонке с маленькой ложечкой. Я демонстративно добавила немного в тарелку, размешала, попробовала. Что ж, такой вкус меня радует намного больше.

— Благодарю вас, — кивнула слуге, отпуская его.

Бедняга чуть сквозь землю не провалился, вот так. И мгновенно исчез.

На второе подали столь же недосоленное жаркое из кролика с морковкой и ещё какими-то корешками. Как тут у них с картошкой, наверное, ещё не прижилась? А что с пряностями? На вес золота, да? Но мы же богаты, или как? Нужно разбираться.

Захотелось пойти на кухню и изучить меню. Успеется, да?

Запивали еду вином. Наверное, со своих виноградников. Лёгкое, почти не терпкое, но я сделала небольшой глоток и попросила принести воды. Дома мне после черепно-мозговой травмы вообще бы алкоголь запретили, тут тоже не стоит злоупотреблять. И вообще, горячего бы, запить всю эту еду.

Из горячего предлагалась опять же вода — согрели и принесли, я снова поблагодарила.

И поняла, что устала так, как будто провела в студии весь день и записала три программы на некоторое время вперёд — так делали, например, перед моим отпуском. Выложилась вся, даже сорочка где-то там, внизу, совсем мокрая от усилий. Поэтому стоило моим тарелкам-кубкам опустеть, и я чуть подождала, пока доест Тереза, поднялась — только и успели подхватить и отодвинуть мой стул — и поблагодарила прочих за компанию.

— Пойдём скорее, я сейчас упаду, кажется, — сказала Терезе в коридоре.

Она подхватила меня под руку и осторожно повела в мои комнаты. У меня реально ослабли ноги — хотелось прислониться к стене и дышать, но это лучше делать у себя и на кровати, и вообще поспать. Нужно собраться с силами и дойти.

Ничего, дошла, не развалилась. Упала на кровать и провалилась в сон, стоило донести голову до подушки. И проснулась от негромкого разговора рядом.

— Правду говорят, что госпожа Викторьенн там всем показала, кто хозяйка? — спрашивала Жанна.

— Говорят-говорят! Госпожа Эдмонда прямо язык проглотила, и господин Симон тоже. Не вздумали бы отыграться, — отвечала Мари.

— Они не ожидали, что она может дать им отпор. Я буду молиться, чтобы и дальше у неё так выходило.

— Только видишь — пришла и спит, а уже дело-то к вечеру.

— Господин целитель сказал — если не проснётся до заката — будить. И его звать.

Кажется, они уже собрались будить, поэтому я пошевелилась погромче и открыла глаза.

— Не нужно будить! Радость-то какая, вы проснулись! Сейчас позовём господина Валерана.

Вместе с целителем пришла и Тереза, тоже радостная.

— Эдмонда шипит у себя, обвиняет тебя во всех смертных грехах, — прошептала она. — Но ничего, переживёт.

— Как вы себя чувствуете, госпожа де ла Шуэтт? — осведомился господин Валеран. — Очень хорошо, что вы вышли наружу, поели и поспали. Это сейчас для вас самое важное — понемногу ходить, есть и спать. Лежите, не шевелитесь.

Я лежала, вытянув руки вдоль тела, меня окутывало приятное тепло, и от того тепла как будто прибывали силы. Вот и хорошо, пускай прибывают, силы нужны, впереди ужин.

К ужину меня взялись переодевать — потому что я ж упала спать в платье, и Мари с Жанной не сразу догадались его аккуратно с меня снять. И сейчас его куда-то унесли и обещали договориться с кем-то, кто умеет утюжить магией, чтоб вернее и аккуратнее.

Слова о магии меня немного насторожили, правда, потом я вспомнила напутствие странного ушастого человека из моего сна — что вместе со здоровьем мне отсыпали ещё и магической силы. Это что, я теперь маг? Как в кино, в играх и в книгах? Попаданка классическая обыкновенная — несчастная сиротка, прекрасная собой, с нехренической магической силой и неодолимой харизмой? Да ну, не верю.

Но потом мне прямо продемонстрировали, как это бывает. Мари сказала, что сейчас придёт Берта и поможет. А поможет потому, что господин Гаспар её сына на хорошую службу в столице пристроил, и второго сына тоже обещал отдать в обучение, мол, она и сама маг, и сыновья у неё такие же. А госпожа Эдмонда никогда так не сделает, потому что вредная и скупая, она никогда не думает о своих людях, а только о господине Симоне, и всё.

Берта оказалась женщиной лет так сорока, одетой скромно и опрятно.

— Доброго здоровьица вам, госпожа Викторьенн, слава господу, что вы поднялись на ноги, — сказала она, поклонившись. — Мы и дальше помолимся о вашем здоровье, вы уж нас не бросайте, хорошо? С госпожой баронессой, боюсь, не уживёмся.

— Благодарю вас, Берта, я постараюсь, — киваю, отчаянно надеюсь, что говорю правильно.

Вообще, нужно понять, кто тут как к кому обращается — кто на «ты», кто на «вы». Дома я обращалась на «вы» ко всему возможному персоналу, а как поступала Викторьенн? Нужно извернуться и узнать.

Пока же я наблюдала изумительное. Берту проводили в соседнюю с моей спальней комнату — гардеробную, там разложили быстренько три платья — то лиловое, в котором я обедала, и ещё одно из тонкой серой шерсти с вышивкой, и ещё одно полосатое. Все три — спокойных расцветок, отделанные нешироким кружевом и лентами в тон, но и лент, и кружева было немного. Очевидно, господин Гаспар не стремился одевать супругу модно и нарядно, но это вполне укладывалось в тот его портрет, который я себе представила.

И сейчас эта самая Берта просто вела ладонями по ткани — и складки разглаживались, а кое-где и небольшие пятнышки уходили. Платья свежели и хорошели прямо на глазах.

— А чего тут позашивали-то? — спросила Берта у Мари и показала ей лиф того самого лилового платья.

— Ну так госпожа Викторьенн после болезни очень уж похудела, — ответила та со вздохом.

— Меня, что ли, не могли позвать? Сделаем, чтобы было и аккуратно, и по фигуре, — уверенно сказала та.

И поскольку приближалось время ужина, то делать начали прямо сейчас.

Тот же самый парик с какими-то уложенными кудряшками Берта всё равно что над паром подержала. Точнее, держала Жанна, Мари аккуратно обрызгивала водой, а она водила ладонями вокруг, и от тех ладоней шёл пар. После процедуры кудряшки стали выглядеть значительно чище.

— Переуложить бы, — Берта оглядела парик критически.

— А может быть, я просто помою голову? — решила встрять я. — И мы как-нибудь уложим мои волосы?

Вообще, сидящая тут же и с восторгом наблюдавшая за всем Тереза была именно что с причёской из собственных волос. Тёмные локоны уложили в аккуратный узел на затылке, пару кудряшек вокруг лица выпустили наружу, да и всё. Может, мне тоже так можно?

Пока же мои волосы были заплетены в непрезентабельную косу непонятного серого цвета. Коса заканчивалась ниже лопаток.

— Не успеем уже, госпожа, — пожала плечами Берта.

— Завтра утром? — тут же среагировала я. — Или вечером, после ужина? Чтобы до утра волосы высохли?

— Волосы-то высушим, — кажется, Берте понравился мой настрой. — Но вы ж, говорят, пока ещё нетвёрдо на ногах стоите?

— Вот вымоюсь — и буду стоять твёрдо, — уверенно сказала я.

Кажется, все они не были так уверены, но не стали спорить. Да и мне сначала нужно было перенести ужин, а там будет видно.

Меня снова облачили в знакомое лиловое платье, только теперь Берта что-то сделала с лифом, и он стал выглядеть будто точно по мне. Аккуратно. И посвежевший парик тоже стал симпатичнее, и вообще, нужно бы ногти подпилить, и руки бы на ночь каким кремом намазать, просто чтобы стало поприличнее, да? Чистый и ухоженный человек всегда вызовет больше симпатии, чем неряшливый и абы как одетый. Нужно постараться, в общем.

А в уже знакомой комнате меня поджидал сюрприз: кроме баронессы и её сына, за столом восседал плотный высокий мужчина, одетый в серое сукно, но с крупными серебряными пуговицами. На голове парик, на носу бородавка. И кто это такой?

Меня спасла Тереза.

— Здравствуйте, господин Фабиан! Видите, Викторьенн встала! Смогла выйти к обеду, и сейчас тоже!

Названный поднялся и поклонился.

— Рад видеть вас на ногах, госпожа Викторьенн. И что же, вы уверены, что идёте на поправку?

— Да, господин Фабиан, благодарю вас, — я поклонилась ему в ответ, голова не отвалится, колени тоже. — Мне сказали о некоем завещании моего супруга, я так понимаю, этот вопрос не даёт покоя многим в этом доме, — и не смотреть на баронессу и Симона, совсем не смотреть. — И ещё я желаю знать, где похоронен мой супруг, и помолиться на его могиле.

По виду господина Фабиана я поняла, что сказала какие-то правильные вещи.

— Ну, положим, помолиться — это когда Валеран разрешит вам выходить из дому, что-то вы пока бледны чрезвычайно, — он пристально смотрел на меня.

— Так вот, нужно дышать воздухом, чтобы скорее выздороветь окончательно, — сказала я.

— Хорошо, возможно, вы и правы. Съездим. И что же, тогда я приглашаю Тиссо на завтра, и пускай оглашает, так?

— Так, — сказала я, снова не глядя на баронессу с сыном. — Хватит жить в неизвестности.

Они что-то бурчали на своих местах, но я представила, что мы с господином Фабианом здесь вдвоём, больше нет никого. И это отлично помогло отвлечься от бурчания, я его и не слышала почти.

Господин Фабиан поклонился мне, подал руку и помог сесть — я оказалась между ним и Терезой. И вдруг оказалось, что все смотрят на меня и чего-то ждут.

Команды, — сообразила я.

— Подавайте, — киваю с улыбкой тому слуге, что принёс днём соль.

Он срывается с места и мгновенно возвращается с блюдом, на нём хлеб. Следом идут другие и тоже ставят на стол блюда. Возле меня появляется та самая солонка.

Я улыбаюсь и благодарю.