Глава 30. Выбор

Амир

Наши дни

Ева сидит на краю моей кровати с планшетом в руках. Листает что-то, хмурится. Верхняя пуговица халата расстёгнута, волосы выбились из хвоста. Она устала — это видно по теням под глазами, по тому, как она то и дело трёт переносицу.

— Завтра утром повторная томография, — говорит, не поднимая взгляда. — Потом вестибулярные тесты. После обеда — проверка когнитивных функций.

— А послезавтра?

Её пальцы замирают над экраном.

— Послезавтра финал, — добавляю. — Ты в курсе?

— В курсе.

— И?

Ева откладывает планшет и наконец смотрит на меня — прямо, без уловок.

— Курган был у главврача. Станислав Олегович подписал выписку по своей части. Осталась я.

— И ты не подписала.

— Пока нет.

Сажусь на кровати, опираясь спиной о подушки.

— Почему?

— Потому что это безответственно, Амир. Потому что ты можешь получить удар по голове, и тогда... — она обрывает себя, качает головой. — В общем... Ты знаешь риски.

— Знаю. И всё равно хочу играть.

— А я не хочу потом собирать тебя по кускам.

В её голосе что-то надламывается. Совсем чуть-чуть, но я слышу.

— Ева, это мой выбор. Моя карьера. Моя жизнь.

— Которую ты можешь потерять.

— Или могу выиграть финал и закончить сезон как надо.

Она поднимается, отходит к окну. Встаёт спиной ко мне, скрестив руки на груди.

— Если ты действительно этого хочешь, — говорит глухо, — я подпишу. Но только если ты скажешь мне об этом сам. Не Курган, не клуб. Ты.

Встаю, подхожу к ней. Она не оборачивается, но я вижу, как напрягаются её плечи.

— Я хочу играть, — говорю ей в затылок. — Это то, ради чего я жил последние десять лет. После того, как всё рухнуло, я собирал себя по кускам. И этот финал — он важен. Для меня, для команды.

— А если тебя скосит прямо на льду?

— Тогда снова стану твоим пациентом, — усмехаюсь горько. — Будешь лечить меня до конца жизни. Романтика.

Она резко оборачивается. В её глазах — злость. И что-то ещё, что она пытается спрятать.

— Это не смешно.

— Я и не смеюсь.

Мы стоим близко. Слишком близко. Я чувствую её дыхание, вижу, как пульсирует жилка на шее.

— Амир... — начинает она.

Не даю ей договорить. Притягиваю к себе, ловлю лицо ладонями. Наши носы соприкасаются.

— Амир... — выдыхает напротив моих губ.

— Помолчи.

Касаюсь её губами. Сначала легко и невесомо. Но меня тут же срывает. Целую её — жёстко, отчаянно. Она на секунду замирает, а потом отвечает, вцепившись пальцами в мою футболку. Её губы мягкие, тёплые, и на вкус — совсем как тогда, десять лет назад. Как дом, который я потерял.

За десять лет люди становятся чужими — это, наверное, правильно. Вот только с Евой это почему-то не работает. Она всё ещё своя. Родная.

Дверь внезапно открывается.

— О, простите, — голос Кургана сочится притворным сожалением. — Я не вовремя?

Ева отшатывается от меня, будто обожглась. Её щёки горят, губы припухли.

— Я как раз уходила, — выдавливает она, поправляя халат.

— Да-да, вижу. Очень профессиональный осмотр, доктор.

Ева бросает на меня взгляд — короткий, нечитаемый — и выходит, молча пройдя мимо Кургана. Тот смотрит ей вслед, потом переводит взгляд на меня.

— Ну что, капитан? Она подпишет?

— Подпишет, — говорю уверенно, делая шаг к нему. — А ты не говори так с ней.

Курган поднимает руки к груди, раскрыв ладони.

— Оо... понял.

Быстро ретируется.

Опускаюсь на кровать. За окном темнеет. В душе тоже темно.

Потому что после финала я улечу в Москву, а Ева останется здесь.

Десять лет назад

Ева уже час сидит на полу в ванной, разгребая завалы каких-то вещей, оставшихся от хозяйки квартиры.

— Мыло, Амир! Хозяйственное мыло, которому лет двадцать, — демонстрирует мне огромную пачку, которую достала из-под ванны. — Оно тоже дорого как память? Или, может, вот это... Фу-у... Что это вообще?

Заглядываю через её плечо. В руках у неё что-то бурое, склизкое, неопределённой формы.

— Понятия не имею. И не хочу знать.

— Оно шевелится! — взвизгивает Ева.

Швыряет находку в мусорный пакет и вытирает руки о мои спортивные штаны.

— Эй!

— Что? Они всё равно грязные.

Сажусь рядом с ней на холодный кафель. Ванная крошечная — мы едва помещаемся вдвоём, упираясь коленями друг в друга. Беру её руку, переплетаю наши пальцы.

— Может, ну его? Закроем дверь и будем делать вид, что этой комнаты не существует.

— А мыться где? На кухне? — скептически фыркает.

— Есть душ в раздевалке на катке, — посмеиваюсь я. — Будем вместе там мыться.

Поднимаю её руку к лицу, целую ладонь — там, где линия жизни.

— Романтика, — шепчет она.

— Ещё какая.

Она откидывается назад, упираясь затылком в стену, но пальцы не разжимает. Прядь волос прилипла к вспотевшему лбу, на щеке — грязная полоса. Красивая. Какая же она красивая.

— Во сколько приедет твоя мама?

— В шесть.

— Значит, у меня три часа, чтобы превратить этот склеп во что-то более приличное.

Глажу её кисть большим пальцем.

— Ева, не надо так стараться. Она всё равно...

Осекаюсь. Ева открывает глаза и смотрит на меня.

— Что — всё равно?

— Ничего.

— Амир.

Она ждёт. Знает, что я договорю, если подождать.

— Она — сложный человек. Ты же помнишь, как в прошлый раз было.

Ева, конечно, помнит. Тот ужин, когда я представил её своей невестой, а мама вместо того, чтобы поздравить нас, устроила «сюрприз» — притащила Данияру, которая только что вернулась из Америки. Весь вечер они щебетали о прошлом, обо всём, в чём Еве не было места.

— В прошлый раз она меня не знала, — Ева пожимает плечами, но я чувствую, как напрягаются её пальцы в моих. — Теперь узнала. Может, будет легче.

— Может.

Мама звонит каждый день. Просится в гости, хочет увидеть, как я устроился. Я отнекивался две недели, но она не отступала. Для неё это важно — убедиться, что сын в порядке. Что она всё ещё нужна. Я не могу ей отказать. Несмотря на то, что между нами происходит, не могу.

— Она просто хочет меня увидеть, — говорю скорее себе, чем Еве. — Убедиться, что со мной всё хорошо.

Ева подносит наши переплетённые пальцы к губам и целует мою руку.

— Тогда покажем ей, что так и есть.

***

Мама приезжает ровно в шесть.

Ева к этому моменту успевает приготовить плов по рецепту из интернета, накрыть стол и даже раздобыть где-то свечи. Квартира всё ещё выглядит убого, но хотя бы чисто. И пахнет едой, а не плесенью.

Мама входит и замирает на пороге, оглядывая стены, потолок, мебель. Её лицо ничего не выражает — но я знаю этот взгляд. Видел его в детстве каждый раз, когда разочаровывал её.

— Амир, ты здесь живёшь?

— Здравствуй, мама. Проходи.

Обнимаю её — коротко, сдержанно. Она позволяет, но не отвечает на объятие. Смотрит мимо меня — на Еву.

— Гульнара Рафаэловна, здравствуйте, рада снова Вас видеть.

Мама смотрит на неё оценивающе. В прошлую встречу она хотя бы изображала вежливость. Сейчас не трудится даже над этим.

— Ты всё ещё здесь.

Не вопрос — констатация.

— Мама, — мой тон предупреждающий.

— Что? Я просто удивлена.

Удивлена чем? Присутствием моей невесты в моём доме? Ну это же, блядь, смешно!

— Может, к столу? — вмешивается Ева, явно увидев, что я начинаю закипать.

— Пожалуй.

Первые полчаса мама держится. Хвалит плов — хотя и сквозь зубы. Спрашивает про тренировки, правда, почти не слушая ответов. Расспрашивает про здоровье, про планы, про быт. Почти как нормальная мать. А потом будто что-то щёлкает в ней.

— Амир, я разговаривала с отцом Данияры вчера.

Краем глаза замечаю, как Ева замирает с чашкой в руках.

— И что?

— Он сказал, что мог бы помочь тебе вернуться в высшую лигу. Он обзавёлся некоторыми знакомыми. Но для этого нужно... — она делает паузу, — ... чтобы ты вёл себя правильно.

— Правильно — это как?

Мама не отвечает, молча глядя на Еву. И я понимаю.

— Мама, хватит.

— Я ничего не сказала.

— И не надо.

— Амир, послушай меня, — она подаётся вперёд. — Ты загубил карьеру. Живёшь в этой дыре. У тебя был шанс — NHL, настоящее будущее! И ты всё бросил. Ради чего?

— Мама...

— Ради неё? — указывает на Еву. — Посмотри на себя! На эту квартиру! Это твоя жизнь теперь?

— Гульнара Рафаэловна, я понимаю, что Вы расстроены... — Ева поднимается со стула.

— Ты молчи, — мама даже не смотрит на неё. — Это разговор между мной и моим сыном.

— Не смей так с ней разговаривать.

Голос у меня тихий, но мама вздрагивает, будто я закричал.

— Амир, я — твоя мать. Я хочу тебе добра.

— Тогда прими мой выбор.

— Твой выбор? — она смеётся — коротко, зло. — Твой выбор — это низшая лига и съёмная квартира с тараканами. И эта девочка без будущего, которая тянет тебя на дно.

— Мама!

Вскакиваю так резко, что стул с грохотом летит на пол.

— Амир, не надо, — Ева хватает меня за руку. — Пожалуйста. Не надо.

Но слова уже рвутся наружу — те, что копились с момента приезда мамы. С прошлого ужина. Те, что скопились за всю мою жизнь.

— Она — мой выбор. И если ты не можешь это принять — дверь там.

Мама поднимается. Лицо каменное.

— Ты пожалеешь. Когда она тебя бросит — а она бросит — вспомнишь этот разговор.

— Уходи.

Она смотрит на меня долгую секунду, потом берёт сумку и идёт к выходу. Дверь за ней захлопывается с такой силой, что с потолка сыплется штукатурка.

Ева стоит посреди комнаты, закрыв лицо руками. Плечи дрожат.

— Прости, — шепчет. — Прости меня...

Подхожу к ней, обнимаю. Прижимаю к себе.

— Это не твоя вина.