Глава 43. Я знаю, где мой дом

Амир

Ева ведёт пальчиком по моей груди, обводит контуры татуировок. Её пальчик устремляется вниз, к рёбрам. И снова наверх.

Немного щекотно, но я лежу смирно, плавясь в ощущениях.

— А этот откуда? — касается маленького шрама под грудью.

— Упал с велосипеда. В Калифорнии вздумал покататься по горам. Занесло на повороте, приложился о камни.

— Серьёзно? Ты и велосипед?

— Мне говорили, что это хорошая кардионагрузка. Соврали.

Она фыркает, и я чувствую, как её губы растягиваются в улыбке у моей кожи.

— А вот этого раньше не было, — её рука перемещается к левому плечу, где кожа чуть неровная, будто стянутая.

— Операция на ключице. Перелом со смещением, вставили пластину. Потом убрали, но след остался.

— Хоккей?

— Хоккей.

Она приподнимается на локте, разглядывает моё тело как карту. Ищет новые отметины, которых не было десять лет назад.

— А здесь? — палец скользит по рёбрам справа, где длинный, едва заметный росчерк.

— Драка в баре. Лос-Анджелес, второй год в НХЛ. Один умник решил, что русские не умеют драться.

— И что?

— Выяснилось, что умеют. Но у него был нож.

Она накрывает губами этот шрам, нежно целует.

Закрываю глаза, зарываюсь пальцами в её волосы.

Десять лет без этого. Десять лет без её рук на моей коже, без её дыхания у моей груди. Были другие женщины — не буду врать. Но ни одна не касалась меня так, чтобы я чувствовал так много всего и сразу.

— А татуировки? — её голос тихий, сонный. Время пять утра. — Этих точно раньше не было.

Она гладит чёрные линии на левой руке. Там, где переплетаются шипы, даты, обрывки фраз.

— Набивал постепенно. Каждый сезон что-то добавлял.

— Что здесь написано?

Латинские буквы оплетают предплечье. Она щурится, разбирает.

— «Scio ubi domus mea est», — читает вслух. — Я знаю, где мой дом?

Она поднимает глаза.

— Когда набил?

— После первого года в Америке.

Ева не спрашивает, что это значит. Лишь понимающе кивает.

Её палец скользит ниже, к датам под надписью.

— А это?

— Первый матч в НХЛ. Первый гол. Первый кубок.

— Много дат.

— Много матчей.

Она замирает на последней цифре.

— Эта свежая, — стучит по коже пальчиком.

— Возвращение в Россию.

— Ты хотел вернуться? — снова поднимает глаза к моему лицу.

— И да... и нет. Мой дом стал навсегда связан с тобой. А тебя у меня больше не было. Так что...

Рывком переворачиваю Еву, ложусь сверху.

Не хочу о плохом. Хочу двигаться только вперёд.

— Сейчас буду тебя изучать, — рычу угрожающе, целуя в ушко. — Искать новые родинки. Веснушки. Шрамы.

— У меня нет шрамов, — пищит она.

— Значит, буду долго искать.

Она смеётся, запрокидывая голову. Провожу губами по шее, по ключицам, прикусываю кожу.

— Амир...

— Тш-ш. Я занят.

Целую впадинку между ключицами. Ниже. Ещё ниже.

Её ноги обхватывают мои бёдра, притягивают ближе. Одним движением вдавливаюсь в неё, и она выгибается, хватаясь за мои плечи.

Рывок бёдрами. Ещё один. Жёстко, глубоко.

Рука ложится на её горло — не сжимаю, просто держу. Чувствую, как под ладонью бьётся пульс. Быстро. Ещё быстрее.

Она закусывает губу, но стон всё равно прорывается. Люблю этот звук. Десять лет слышал его только в памяти.

Замедляюсь. Почти останавливаюсь.

— Амир...

— Что?

Она толкается бёдрами навстречу, пытается задать ритм. Не даю. Прижимаю к матрасу, нависаю сверху.

— Пожалуйста, — выдыхает она.

Снова начинаю двигаться — медленно, на грани. Её ногти впиваются в мою спину, оставляя следы. Нас обоих потряхивает. Я смотрю пристально в её глаза, поглощая эмоции.

Она пытается отвернуться, спрятать лицо. Всегда немного стеснялась, когда я вот так внимательно слежу. Перехватываю за подбородок, возвращаю обратно. Хочу видеть. Всё хочу видеть — как расширяются зрачки, как дрожат ресницы, как срываются с губ беззвучные слова.

Ускоряюсь. Кровать скрипит, бьётся изголовьем о стену. Ева цепляется за меня так, будто падает.

Она и падает. Мы оба.

Чувствую, как её тело напрягается, сжимается. На этот раз не торможу — наоборот, жёстче, глубже.

Она кончает молча, только воздух со свистом втягивает сквозь зубы. И я следом — уткнувшись лбом в её плечо, сдавленно рыча.

Долго лежим так. Не шевелясь. Моё сердце колотится где-то в горле.

Потом скатываюсь набок, тяну её за собой. Она утыкается носом мне в грудь, и я чувствую, как её губы изгибаются в улыбке.

Не спрашиваю, о чём думает. Боюсь спугнуть этот момент.

Телефон вибрирует на тумбочке. За дверью скребётся кошка, пытаясь её открыть.

Ева хихикает мне в грудь.

— Кажется, весь мир решил ожить. А я уж думала, что мы остались в этом мире только вдвоём.

— Я могу устроить нам уединение. Уедем куда-нибудь...

Телефон снова вибрирует, тянусь к тумбочке.

— Не бери, — бормочет Ева, крепче прижимаясь ко мне.

Чёрт, надо взять.

Сообщение от Кургана: «Пресс-конференция в 9:00. Ледовый дворец, медиазал. Не опаздывай».

— Что там? — она щурится на экран.

— Работа. Журналисты хотят пообщаться после вчерашнего матча.

Ева кивает, начинает выбираться из-под одеяла.

— Тогда я пока...

— Ты едешь со мной, — дёргаю её обратно.

Она отрицательно качает головой.

— Амир, это пресс-конференция. Мне там нечего делать.

— Будешь где-нибудь поблизости. Потом пообедаем в уютном месте. Потом... Короче, весь день будем вместе. Ты что, против?

Строго смотрю ей в глаза.

Вот только попробуй, Волжанская!

— Конечно, хочу, — выдыхает Ева.

Ну вот и решено.