Глава 8. Её нельзя просто взять

Амир

Десять лет назад

Она не купилась.

На подвеску не купилась, на цветы не купилась, на улыбку мою фирменную — тем более. Весь вечер просидела с каменным лицом, разговаривала только с бабкой и подружками, а на меня смотрела, как на пустое место.

Ну почти.

Я же видел, как она косилась. Когда думала, что я не замечаю. Быстрые взгляды, тут же отведённые. Розовые щёки, когда я подкладывал ей салат.

Она заинтересовалась. Просто не хочет показывать. Что ж. Будем брать крепость штурмом.

***

— Я не умею кататься, — говорит она, стоя у бортика и вцепившись в него побелевшими пальцами.

— Научу.

— Амир, это плохая идея.

— Все мои идеи плохие. Но они работают.

На ней моя старая куртка, потому что её собственная — тонкая, осенняя — для катка не годится. Коньки прокатные, и она зашнуровала их неправильно, пришлось перешнуровывать. Я стоял перед ней на одном колене и чувствовал себя идиотом. Она смотрела сверху вниз и молчала, только дышала часто-часто.

Каток пустой. Договорился с администратором за бутылку хорошего виски — воскресенье, семь утра, кому нахрен нужен лёд в такую рань. Только мне. И ей.

— Давай руку.

— Я упаду.

— Не упадёшь. Доверься.

Она смотрит на меня этими своими голубыми глазами, и у меня что-то ёкает в груди. Светлые волосы выбиваются из-под дурацкой вязаной шапки, щёки розовые от холода, губы обветренные. Красивая. Даже без макияжа и в моей куртке, которая ей на три размера велика.

И доверяется.

Вывожу её на лёд. Она тут же начинает скользить, вскрикивает и вцепляется в меня обеими руками.

— Амир!

— Тише. Я держу.

— Я сейчас упаду!

— Не упадёшь. Смотри на меня, не на ноги.

Она поднимает голову. Глаза в глаза. Близко, очень близко. Я чувствую её дыхание на своих губах.

— Вот так, — говорю тихо. — Держись за меня. Маленькие шаги. Не торопись.

Она делает шаг. Ещё один. Ноги разъезжаются, но я держу крепко, не даю упасть.

— Молодец.

— Не подлизывайся.

— Я не подлизываюсь. Констатирую факт.

Разворачиваюсь, начинаю ехать спиной вперёд, держа её за обе руки. Она охает.

— Ты что делаешь?!

— Катаюсь.

— Ты же не видишь, куда едешь!

— Я этот каток знаю наизусть, с закрытыми глазами могу кататься. Смотри на меня.

Она смотрит. Голубые глаза испуганные и одновременно восторженные. Пальцы сжимают мои руки так, будто от этого зависит её жизнь.

— Амир...

— М?

— Если мы врежемся в бортик, я тебя убью.

— Не врежемся.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я лучший.

Она фыркает, но уголки губ дёргаются вверх. Почти улыбка. Почти.

Едем по кругу. Медленно, плавно. Она начинает расслабляться, хватка ослабевает, шаги становятся увереннее.

— Вот видишь, — говорю. — Не так страшно.

— Страшно, — возражает она. — Просто я смирилась.

— С чем?

— С неизбежной смертью.

Смеюсь. Она улыбается — уже по-настоящему, широко, и у меня что-то переворачивается внутри. Торможу, останавливаю её. Обхожу и встаю сзади.

— Что ты... — начинает она.

Но я уже обнимаю её за талию, прижав спиной к своей груди.

— Так будет проще, — говорю ей в ухо. — Расслабься. Я веду.

Она замирает. Чувствую, как напрягается её тело, как бешено колотится сердце — моя рука лежит прямо под ним.

— Амир...

— Тшш. Доверься мне.

Начинаю двигаться, толкая её вперёд. Она скользит, и я скольжу за ней, не отпуская. Мои руки — на её талии. Её спина — у моей груди. Её волосы пахнут чем-то цветочным, и я наклоняюсь ближе, вдыхая их аромат.

Круг, другой. Её тело расслабляется.

Мне двадцать один год. У меня были девушки. Много девушек. Красивых, доступных, готовых на всё. Но ни с одной из них я не чувствовал себя так... Не знаю, как. Объяснить сложно.

В чём фишка, Ева? Кто ты такая?

Останавливаюсь. Она поворачивает голову, смотрит на меня через плечо. Губы приоткрыты, глаза мягкие, щёки розовые. И я решаю — сейчас. Момент идеальный. Она расслаблена, она мне доверяет, она...

Разворачиваю её к себе, наклоняюсь и целую.

Не спрашиваю разрешения. Не предупреждаю. Просто накрываю её губы своими.

Она замирает. Секунда, вторая... А потом упирается ладонями мне в грудь и толкает. Сильно. Я отшатываюсь, она теряет равновесие. Панически размахивая руками, пытается схватиться за воздух и падает на лёд.

— Какого чёрта?! — выкрикивает она.

— Я...

— Какого чёрта ты творишь?!

Сижу на льду — сам не заметил, как сел — и смотрю на неё. Она злится. По-настоящему злится, не как на дне рождения, когда просто делала вид. Глаза сверкают, щёки горят, руки сжаты в кулаки.

— Ты что, — говорит она медленно, раздельно, — решил, что я буду с тобой из благодарности? За цветы, за подвеску? За это вот всё?

— Ева...

— Я тебе не приз, Сафин! Я не вещь, которую можно купить!

Встаёт неуклюже. Коньки разъезжаются, она чуть не падает снова, но удерживается. Отталкивает мои руки, когда пытаюсь помочь.

— Катись к чёрту! — бросает через плечо и ковыляет к выходу.

Сижу на льду и смотрю ей вслед.

Облажался.

По-полной.

Наши дни

Аппарат МРТ гудит как взлетающий самолёт, а я лежу в этой трубе и думаю о том, что Ева никогда не была из тех, кого можно просто взять. Ни тогда, ни сейчас.

Гудение прекращается, стол выезжает из трубы.

— Готово, — говорит лаборант. — Сейчас доктор посмотрит снимки.

Сажусь, голова слегка кружится. Может, это не из-за сотрясения. Может, от мыслей.

Дверь открывается, заходит Ева. Белый халат, собранные волосы, непроницаемое лицо.

— Можешь одеваться. Снимки чистые. Сейчас ЭхоКГ.

— И долго ещё? — интересуюсь, натягивая футболку.

— Столько, сколько нужно.

— Это такое наказание — залечить меня до смерти?

Она вскидывает на меня глаза и какое-то время молча смотрит, будто решает — обидеться или проигнорировать.

— Или отпускать не хочешь? — добавляю с ухмылкой.

— Одевайся, — говорит она ровным тоном и выходит.

Одеваюсь, выхожу в коридор. Ева ждёт, стоя у стены, смотрит в телефон.

— Идём, — бросает, не поднимая глаз.

Идём.

Кабинет УЗИ на втором этаже. Ева говорит что-то врачу — женщине средних лет с усталым лицом. Та кивает и поворачивается ко мне.

— Ложитесь на левый бок.

Ложусь, задираю футболку. Холодный гель на грудь — вздрагиваю.

— Терпите, — врачиха водит датчиком. — Сейчас посмотрим.

Ева стоит рядом, смотрит на экран. Близко. Я чувствую тепло её тела, слышу её дыхание. На экране что-то пульсирует. Моё сердце — бьётся, сокращается, гонит кровь.

— Структура в норме, — бормочет врачиха. — Клапаны работают нормально, фракция выброса хорошая... Патологий не вижу. Сердце здоровое.

— Спасибо, — говорит Ева. — Холтер поставим позже.

Встаю, вытираю гель салфеткой. Ева что-то записывает в карту.

— Так что со мной?

— Пока не знаю.

— Но сердце здоровое.

— Сердце — да. Но это не значит, что всё в порядке.

Она поднимает глаза, смотрит на меня.

— Есть варианты, — говорит. — Обсудим, когда будут все результаты.

— Ева.

— Доктор Волжанская.

— Ева, — повторяю упрямо, — что со мной?

— Я же сказала — пока не знаю. Может быть, паническая атака. Может — невралгия. Может, просто перенапряжение.

— Паническая атака? У меня?

— У спортсменов бывает. Стресс перед важным матчем из-за давления, ожиданий... Тело реагирует.

— Я не паникую.

— Все так говорят.

Она отворачивается и идёт к двери, я — следом. Коридор, лифт, снова коридор — всё молча. У двери в мою палату она останавливается.

— Холтер поставим вечером. Носишь сутки, потом снимаем. И не вздумай никуда сбегать.

— Слушаюсь, доктор.

— Не язви.

— Я не язвлю. Я подчиняюсь.

Она хмыкает, почти улыбается — но ловит себя и прячет улыбку.

— Отдыхай. Я зайду позже.

Разворачивается.

— Ева, — окликаю её.

Останавливается. Не оборачивается.

— Передавай привет мужу.

Молчит пару секунд — и уходит быстрым шагом, стуча каблуками по полу.

Захожу в палату, сажусь на кровать. Телефон вибрирует в кармане. Сообщение от Макса: «Пробил. Звони». Набираю.

— Алё, — Макс берёт сразу. — Ну что, хочешь услышать?

— Говори.

Он выдерживает паузу. Драматичную. Сука...

— Нет у неё никакого мужа, — говорит наконец.

— Чего?

— Того. Не замужем. Никогда не была. Я всё проверил — загсы, соцсети, общих знакомых нашёл. Она одна, Сафин. Соврала тебе. Вопрос — зачем?

Хороший вопрос.

— Сафин? Ты там живой?

— Живой.

— И чё будешь делать?

— Ничего.

— В смысле?

— Подожду. Пусть сама скажет.

— А если не скажет?

— Тогда спрошу.

Отключаюсь, откидываюсь на подушку и смотрю в потолок.

Мужа нет. Соврала. Что ж, Волжанская, это всё становится очень интересным.