Глава 9
1926 год, май 8, Москва
Несмотря на все перипетии, дела и тревоги Михаил Васильевич Фрунзе продолжал совершать прогулки. Практически каждый день. Хотя бы по полчаса, но как правило – по часу-полтора.
Для здоровья.
В дополнение к почти что ежедневной гимнастике, теперь уже с утяжелением. Благо, что к маю он в целом уже оправился от операции. И даже мог себе позволить один-два раза в неделю поработать на брусьях. Без фанатизма. Ибо тело оказалось еще совершенно к этому не готово. Благо, что заезжал посмотреть на упражнения СОН он регулярно. А у них уже имелась довольно спортивно-тренировочная площадка для общей физподготовки. Перекладину же турника он себе смонтировал в квартире и старался подтягиваться в течение дня. По чуть-чуть. Без сильной разовой нагрузки. Идет в туалет – подтянулся разок. Идет на кухню – также. Вот и набегало.
Гулял он, как правило, в разных местах. Чтобы не формировать систему и не облегчать покушение для злоумышленников. И сегодня он заглянул в Нескучный сад, раскинувшийся на берегу Москвы-реки. Денек стоял пригожий. Солнечный. Можно даже сказать – жаркий.
Оставив трех бойцов СОН у кортежа автомобилей, Михаил Васильевич отправился в парк со второй тройкой. А чтобы не наводить лишнего шуму, они оставили разгрузку и основное оружие в автомобиле, оставшись лишь при пистолетах.
Мало.
Но в этот день здесь скопилось много людей и напрягать их видом пистолетов-пулеметов и самозарядных карабинов не хотелось. Фрунзе не хотел становиться центром притяжения всеобщего внимания.
Он шел и обдумывал ситуацию, сложившуюся намедни.
Его доклад.
Фрунзе и не рассчитывал, что пакет его предложений примут, приготовившись торговаться. Чем-то пожертвовать. Чем-то уступить, чтобы продавить главное. Для чего специально ввел в пакет ряд пунктов, специально «на выброс».
Однако все пошло не так.
Главными раздражителями оказались принятие командиров в ВКП(б) и статус «и.о.» для очень многих командиров. А вот система личных званий и знаков отличий, на удивление, нет.
Там, в прошлой жизни, он слышал, будто бы, когда вводили погоны в 1943 году в армии едва не случился бунт. Дескать, слишком сильны были негативные эмоции и воспоминания. Странное мнение. Ну да ладно. Проверять это мнение он тогда не стал, хотя и удивился. Мало ли странности в истории? Может как обычно подошли к вопросу не с того места. У нас всегда умели удивлять.
Пожив же здесь, он о том утверждении вспоминал лишь с улыбкой. Если там и был какой-то бунт, то погоны могли стать для него лишь поводом. Причем неудачным.
Вся эта «замута» с РККА без личных званий и знаков отличия была связана прежде всего с Троцким. И его «тараканами» понимания «бесклассового» общества. Как он эту идею понял, так и сделал… попытался сделать. Потому что у него ничего не получилось.
Очень скоро в войсках взвыли от его идей, ибо такой подход порождал настолько всеобъемлющий бардак и хаос, что все становилось колом. Как в тыловой жизни, так и в боевых порядках[35]. РККА ведь стремительно раздувалась[36]. И люди начали вводить знаки отличия, чтобы просто не потонуть в этом бардаке. Ибо, на уровне подсознания понимали, что «общество лишенное цветовой дифференциации штанов, обречено на вымирание». Вот с них и начали. Со штанов, образно говоря. И, несмотря на формальное отсутствие знаков отличия, плодили их себе на местах: из одежды, обуви, аксессуаров и оружия. Кто во что горазд. Именно тогда знаменитый MauserC96 и стал популярным, так как выступал нередко в роли командирского оружия.
Также сублимировались и личные звания. Формально их не было. Но фактически людьми в войсках за таковые воспринимались и использовались сокращения от наименования должностей.
Ну… так получилось.
Армейская среда просто не может существовать без «цветовой дифференциации штанов». Такова ее природа. Поэтому все члены ЦК, которые были хоть как-то связаны с армией, очень спокойно отнеслись к этому предложению. И даже благосклонно, тем более, что по этому пути и так уже начали неспешно идти, введя в 1924 знаки отличия должностей[37]. Приглашенные же военные почти единогласно высказались «ЗА» эти предложения. А вот те пункты, которые казались Фрунзе верными решениями, вызвали противоречия или даже отторжение. Однако, даже несмотря на определенную одиозность и остроту пакета, ЦК при голосовании едва его не утвердило.
«Занятно…» – подумал он, улыбнувшись своим мыслям.
И тут его взгляд выхватил лицо смутно знакомого мужчины.
Михаил Васильевич остановился.
Пригляделся.
Это был Булгаков. Тот, который Михаил Афанасьевич. Создатель романа «Мастер и Маргарита» так в свое время понравившегося Фрунзе. Понятно, в 1926 году до него было еще очень далеко. Однако писатель вот он. Нервный. Взъерошенный. Напряженный. Сидит на лавочке и напряженно что-то обсуждает с миловидной женщиной, у которой был очень уставший взгляд. Почти что-то замученный.
Нарком подошел.
– Вы позволите? – указал он на свободное место на лавочке.
Булгаков побледнел.
Михаил Васильевич был при орденах. Обоих. Красного знамени. И троица вооруженных мужчин за его спиной выглядела неприятно. Впрочем, Михаила Афанасьевича отпустило меньше чем через минуту. Он узнал наркома. Слухи же о том, что тот увлекается художественной литературой, ходили по всей Москве уже не первый месяц. Наверное, один из немногих высших руководителей Союза.
Он выдохнул и чуть нервным голосом произнес:
– Конечно-конечно, садитесь Михаил Васильевич.
– Я вас не сильно отвлек?
– Ну что вы? Мы просто коротали время за легкой беседой. – соврал Булгаков. А женщина вымученно улыбнулась.
– Прочитал я намедни ваш роман. «Белую гвардию». Понятно поначалу только первые главы из журнала «Россия». Заинтересовался. Связался с Лежневым, который Исайя Григорьевич. Поговорил. И выкупил рукопись, что вы ему передавали. Этот замечательный человек использовал ее листы для того, чтобы наклеивать на них вырезки из газет со своими статьями. Каково?
– Мерзавец… – тихо прошипел Булгаков.
– Но ничего. Главное я прочитал. Потом снова с Лежневым поговорил. И, если вам угодно, считаю нашу встречу чистой воды проведением.
– Вот как? Отчего же?
– Вы, Михаил Афанасьевич этим романом ставите себя под удар самым немилосердным образом. Ведь он по своей сути получился антисоветским. К еще не приходило ОГПУ? Если не приходило, то непременно явится.
– Намедни были. – мрачно заметил Михаил Афанасьевич, выдав причину своего дурного настроения и нервозности, как, впрочем, и дамы, оказавшейся его супругой.
– Вчера?
– Да.
– Не удивлен. Вы большой талант. Но вы сильно рискуете. И я бы вам советовал доработать текст. Причесать кое-что. А потом дописать продолжение. Вы ведь написали, по сути, автобиографический роман. Ну же, не смущайтесь. Что в том плохого? Вот и добавьте еще немного текста о том, как Алексей Васильевич Турбин перешел на сторону Советской власти. Он ведь перешел впоследствии, не так ли? – спросил Фрунзе и твердым, немигающим взглядом уставился на Булгакова.
Тот нервно сглотнул и кивнул.
– Да, перешел, конечно.
– Вот и славно. Вы это не дописали. Из-за чего роман вышел антисоветским по своей сути. У вас ведь молодцы кто? Петлюровцы-националисты. А это – не правильно. Вот и допишите концовку. И про сознательный переход на сторону Советской власти. И про то, что Петлюра – это плохо. Допишите. В предыдущих главах несколько все причешите. И приходите ко мне. Если все выйдет ладно, то я помогу вам издать роман. Более того – даже покажу кому надо на верху и поясню.
– Это было бы замечательно!
– Но, Михаил Афанасьевич, прошу вас относится к своей работе впредь намного ответственное. Вы, я думаю, слышали утверждение, что смех продлевает жизнь?
– Конечно.
– Это неполная версия афоризма, которая бытует в усеченной форме. Тому, кто смеется – продлевает, тому, кто шутит – укорачивает. Поэтому я бы вам не советовал играть с юмором на остросоциальные темы. Во всяком случае, опираясь на историческую фактуру. Вы ведь не хотите сталкиваться в последствии с серьезными людьми, лишенными чувства юмора?
– Но как же иначе? Писатель должен быть правдив настолько, насколько можно. А я постарался в романе не лгать и описать все как есть.
– Вы же умный человек. – улыбнулся Фрунзе. – Придумайте что-нибудь. В конце концов вы можете, ну, допустим писать сказки для взрослых, не раздражая революционные чувства. В нашей жизни не все так просто, особенно сейчас, когда знаменитая притча про бревно и соломинку остра как никогда.
– Сказки для взрослых? Это как?
Михаил Васильевич на несколько секунд задумался. И, что-то для себя решив, начал рассказывать Булгакову историю «Властелина колец». Само собой, не в лоб, а несколько искаженно.
Саурон пытался построить интернациональное светлое будущее. В котором всем рады из числа тех, кто его принимал. А его основной силой и ядром выступали смелые, честный и отважные орки простых нравов. Во многом перекликающихся с первобытными обычаями славян, германцев и кельтов. В чем ему постоянно мешали эльфы, выступавшие прекраснейшим сосредоточением зла и порока. Прямо в рамках концепции Гюго.
– Может быть вы слышали об идеях эссенциальной красоты Фомы Аквинского?
– Как не слышать? – улыбнулся Булгаков.
– Вот таковы и эти эльфы. Внешне прекрасны. Практически идеальны. С безупречными манерами. Но это лишь фасад, за которым скрывается насквозь гнилое нутро…
Ну и так далее.
Из-за чего у него получался этакий «Властелин колец» наоборот.
Фрунзе относился к тем людям, которые видели неприкрытые аллюзии остро-политического толка в знаменитом произведении Толкина. Так, например, в образах Мордора он отмечал сходство с Союзом, а в Изингарде видел Третий Рейх. Ну и так далее. Поэтому он подумал – а почему бы не упредить? Почему бы не ударить первым по идеологии противника? Понятное дело, писателю он этого не говорил. Ему он просто рассказывал красивую историю о красоте и лицемерии, об суровости и справедливости, ну и так далее. Впихнув в нее немало инородных моментов из иных «франшиз». Культуру тех же орков он «слизал» почти полностью из кинофильма «Варкарфт», про темных эльфов не забыл и так далее. Нарисовав в плане «сборки» какую-то невероятную химеру, типичную для начала XXI века, давно ушедшую от чистых изначальных идей фэнтези.
– Ох… – только и выдохнул Булгаков, всем своим видом задавая молчаливый вопрос – а что, так можно было?
– Выдуманные миры, города и прочие местности уже избитый прием. Как и выдуманные народы. Что, впрочем, не исключает реализма и честности в описании. Просто вся эта критика будет выступать не так остро. Не так болезненно. Вы понимаете?
– Конечно-конечно!
После чего нарком оставил Булгакову свой телефон и адрес. Дабы тот, как закончит доработку «Белой гвардии», связался с ним…
Время прогулки истекло.
И Михаил Васильевич, распрощавшись с писателем и его супругой, отправился к кортежу. Требовалось ехать в наркомат. Дела не ждали. А там уже должны были уже сидеть Федоров со компанией, которых он специально вызвал. Мариновать их в гостинице больше смысла не было…
Насколько ему удалось узнать – договориться о закупке оснастки на хоть какой-то подходящий патрон не удалось. Пока. Однако никаких прогнозов по этому вопросу не имелось. Фрунзе, конечно, опираясь на свои знания из будущего мог предположить, что в 1929–1931 годах можно будет купить если не все, то почти все.
Но не сейчас.
Пока не время.
А ждать столько лет – не вариант. Потому что война не за горами. Пусть и небольшая. Тут и конфликт на КВЖД в 1929 году, и военная угроза 1927 года, то есть, вероятная война с Польшей. Да и вызовы в Средней Азии никуда не девались, равно как и на Дальнем Востоке. Ведь там, по сути, в 1926 году еще не угасла Гражданская война – орудовали банды самого разного толка, координируемые из Харбина. При поддержке националистов Китая, Англии и Японии. Особенно Англии. Куда уж без нее?
Так что нужно было запускать свое производство. И чем быстрее, тем лучше. В связи с чем требовалось решить несколько фундаментальных вопросов.
Первым делом требовалась оснастка.
В Союзе 1926 года в относительно доступном количестве имелась она только для патронов Нагана и трехлинейки. Для десятков иных систем – либо в крайне ограниченном количестве, либо при том еще и изношенная.
Но рассчитать и изготовить ее требовало особого ума. И в годы Первой Мировой этого добра наделали в нужном объеме под весь тот зоопарк вооружений. Причем не сильно вспотев. Даже тех знаний, которые имелись в Империи тех лет вполне хватало для этих целей. Он же, привнеся кое-какие компетенции из будущего, мог это все кардинально ускорить и упростить. Да, конечно, было бы классно закупить всю линию целиком и не тратить на это время. Но пока не срасталось. И выбора, по сути, не оставалось.
В теории можно было бы оставить патрон трехлинейки – тот самый 7,62х54R. И голоса в его защиту раздавались, пусть и не очень громко да часто. Но Фрунзе прекрасно знал, какие проблемы этот патрон принесет в дальнейшем. Как в самозарядном, так и в автоматическом оружии. Поэтому был твердо намерен от него избавиться. Тем более, что и его почти не производилось.
В оригинальной истории летом 1927 года Тухачевский в своем докладе констатирует – армия обеспечена патронами на 8 %. И это – по нормам Первой Мировой, на которую он ориентировался. Причем не большая, а сокращенная донельзя РККА, каковой она была в эти годы. В мае 1926 года ситуация была еще хуже. Ведь военная подготовка и, соответственно стрельбы, почти не велись за тот год. И все, что с горем пополам производилось уходило на склады. А производилось мало и полукустарным способом. Ибо старые наработки в основе своей в этом плане были похерены. Нередко вместе со знающими людьми.
Конечно, кое-кто бурчал, что патрон с фланцем дешевле. Но это была чушь. В чем Фрунзе убедился давным-давно. Еще в прошлой жизни. Ведь количество операций при выделке гильзы было одинаковое[38]. Возможно когда-то на заре это утверждения могло считаться справедливым. Но уже к рубежу XIX–XX веков оно уже являлось не более чем устойчивым мифом. КРАЙНЕ устойчивым и живучим.
Какой патрон делать для него вопрос не стоял.
Учитывая ситуацию кроме 6,5х50SR Arisaka ничего под рукой подходящего не было. Да, его требовалось доработать. Но не сильно: только убрать выступающий фланец и сделать проточку шире да глубже, изменив немного проштамповку донца. В принципе этого было достаточно для того, чтобы объявить патрон новым, пусть и созданным на основе другого. То есть, избежать юридических и дипломатических осложнений.
А вот дальше… беда…
В 1930-ом году в Союзе запустили первую роторную линию по производству патронов с гильзами из стали.
Классно!
Ну, если так посмотреть, то отлично! Ведь сталь дешевле латуни. А значит и патрон выходил дешевле. Что еще нужно для массового производства? Так?
Так, да не так.
Дело в том, что для глубокой вытяжки требовались особые стали. Либо с высокой чистотой, максимально лишенные таких вредных примесей, как фосфор, сера, кислород и так далее. Либо легированные никелем.
Легированные стали упирались в весьма недешевый никель, который и в XXI веке был в среднем вдвое дороже латуни. А в 1920-е и подавно. Его ведь выпускалось очень мало. Что делало такие стали если не сопоставимые по цене, то явно приближенные.
Стали же достаточной чистоты изготавливались на памяти Фрунзе либо электрической плавкой, либо в кислородных конверторах. На конверторах можно было ставить жирный крест сразу. В ближайшие 20–30 лет вряд ли он станет массово доступен из-за развития химической промышленности Союза. А вот электростали уже выпускали в Союзе. Хм. На единственном заводе «Электросталь», что расположился в Подмосковье. И в 1926 году по прогнозам их выпуск должен был составить что-то порядка 3 тонны.
Всего 3 тонны.
Да, к началу Великой Отечественной войны в Союзе уже выпускалось около 1 миллиона тонн таких сталей ежегодно. Но почти все мощности по их выделке были запущенны в середине или второй половине 1930-х годов. Причем этому сопутствовала обширнейшая программа подготовки. Тут и создание большого количества электростанций, и выпуск оборудования для такой плавки, и многое другое.
Иными словами – в 1926 году электростали у Союза было многократно меньше, чем латуни. Стоила она заметно дороже. И была остродефицитной, так как шла почти полностью на выделку магнитных сталей и легирующих добавок.
И в 1930 году ситуация в целом не изменилась.
Красиво? Ну…
Фрунзе с этой ситуации ничуть не удивился. Вполне обычная ситуация для Союза. Цепляться за красивые идеи у нас любили и реализовывать их несмотря ни на что. Сплошь и рядом. Особенно в 20-30-е годы, когда молодое Советское государство хотело показать всему миру свою значимость.
Но была и другая сторона вопроса. Вопрос ведь не упирался только в доступность и цены сырья. Немаловажным являлась и стоимость оборудования, расход энергии и амортизация.
Дело в том, что для глубокой вытяжки стали, даже самой хорошей, требовалось оборудование, в несколько раз более мощное, чем для латуни. Что порождало пропорционально больший расход энергии.
Более того, его требовалось больше. Так как вытяжка стали проводилась на меньшее удлинение за раз, нежели латунь. Что требовало больше прессов для линии. Что также увеличивало расход энергии.
Плюс – отжиг.
Ведь после каждой операции вытяжки, что латунную, что стальную гильзу требовалось отжечь, а потом прогнать через процедуру выщелачивания, чтобы снять окалину. Причем латунь – при меньших температурах. А это опять – дополнительные расходы энергии и большее количество оборудования.
Но и это еще не все!
Износ пуансонов при изготовлении стальной гильзы шел быстрее. Существенно быстрее, чем латунной. Что влекло за собой дополнительные расходы на их выпуск и простои, связанны с заменой и общим техническим обслуживанием прессов.
Вот и выходило – не так уж это и дешево – стальные гильзы.
Как там было? Гладко было на бумаге, да забыли про овраги? Вот как-то так. Впрочем, Михаил Васильевич неоднократно сталкивался с такими нюансами в советском производстве. Когда за, казалось бы, дешевым и перспективным товаром, стояли огромные инвестиции в оборудование, технологию и так далее. И они не учитывались в цене. Что порождало иллюзии. Много иллюзий. Прям целое королевство кривых зеркал[39]…
Да, если у тебя есть подходящие электростали, выпускаемые настолько массово, что стоимостью материала гильзы можно едва ли не пренебречь, а под боком стоит какой-нибудь каскад ГЭС с дармовой энергией – над этой темой имеет смысл задуматься[40]. Однако в Союзе образца 1926 года ничего подобного не имелось. Более того в ближайшие десятилетия ничего подобного не предвидеться[41].
В связи с чем выпуск стальных гильз для патронов стрелкового оружия, налаженный в 1930 году, виделся Фрунзе если не глупостью, то вредительством. Красивая идея, вырванная из технологического и эксплуатационного контекста. И если для артиллерийских выстрелов это было бы оправдано, то в патронах стрелкового оружия… ну… странно…
Дорого.
Сложно.
И с хранением проблема. Ведь нормального лака для них еще не существовало. И в ближайшие десятилетия его точно не появится, учитывая уровень химической науки и техники в Союзе. А потому единственным нормальным решением виделась оцинковка. Что дешевизны не добавляла…
И вот это все ему предстояло утрясти.
Причем не в форма волюнтаризма. А разложить все по полочкам. Посчитать. И утвердить на уровне некой осознанной публичной доктрины. Дабы прожектеры не пытались пропихнуть очередную «передовую» идею.
Да – стальные гильзы нужны. В артиллерии. Там без них никак – очень уж расход металла велик. Но со стрелковым оружием же придется, судя по всему, обходиться латунью. Во всяком случае в ближайшие десятилетия. К тому же ее там не так много требовалось. Для выпуска 17 миллиардов патронов, которые «сожгли» в Союзе за годы Великой Отечественной, требовалось около 170–200 тысяч тонн латуни[42].
Много.
Очень много.
Но маленькие конфликты «жгли» их на порядки меньше. Гильзы со стрельбищ можно было пускать в переработку. А до большой войны еще было время, чтобы наладить подходящие производства.
Сейчас же – совещание.
Простое, как надеялся Фрунзе.
В конце концов Федоров был отвратительный технолог, но очень легко воспринимал новые идеи. Да и держался за 6,5-мм калибр с изрядным упорством. Поэтому особых проблем не предвиделось, равно как и затяжных бесед. А потом, следом, шел Китайгородский Исаак Ильич со своей «гоп-компанией». Самый выдающийся в Союзе 1926 года специалист по стеклу. Ему Фрунзе собирался поручить разработку промышленного способа получения стекловолокна. Оно было открыто давно. И в 1870-1880-е отработано на уровне лабораторных опытов. С весьма любопытными результатами. Но оно не было особенно востребовано, вот им никто особо и не занимался.
Но это там – в оригинальной истории.
Тут же Михаил Васильевич видел в этом материале возможность изготовления довольно крепких видов бакелита. И изделий из него. Тех же магазинов. Да, их ресурс был бы ниже, чем у стальных. Но, в отличие от стальных они не мялись, а потому меньше заклинивали. Были легче. Существенно легче. И, в целом, дешевле.
Требовалось, правда, решить вопрос с массовым выпуском фенола и фольмальдегида в подходящих объемах. В Союзе. А не импорте его из Германии. Но этот вопрос не стоил и выеденного яйца, потому как в годы Первой Мировой его решили без особых проблем. Особой чистоты ведь не требовалось. И он упирался больше в политическое решение, чем в организационные или технологические сложности…