Глава 8

1926 год, февраля 2, Москва

Новость о происшествии на улице Русаковской облетела Москву в самые сжатые сроки. Фрунзе специально постарался сделать так, чтобы придать делу максимальную огласку. А то ведь после покушения на него в больнице имени С. П. Боткина, шум если и шел, то тишком и шепотком. Чего оказалось совершенно недостаточно для задумки наркома.

Понятное дело – сарафанное радио не задушишь и не заткнешь. Но слухи были слишком уж осторожными. Более того, потихоньку затихали. Люди в целом уставали эту тему обсуждать и переключались на иное. Поэтому данное происшествие подходило лучше всего для политического пиара. Сам-то Михаил Васильевич в жизнь на подобную инсценировку не пошел бы. Но раз уж так случилось – грех не воспользоваться. Тем более, что он ожидал «двойного удара», то есть, подстраховки на случай провала. Как и в прошлый раз.

Часа не прошло, как все московские газеты и журналы уже направили своих корреспондентов. Дабы прояснить ситуацию. И в больницу, куда отправили водителя. И к сотрудникам ГПУ, начав их откровенно нервировать. Ответить то им нечего. И с журналистами работать они не умели со всеми, как говорится, вытекающими последствиями.

Сам Дзержинский узнал о стрельбе где-то через пару минут после того, как водитель, отправленный Фрунзе, достиг ближайшего отделения ГПУ. И так подорвался, устремившись к месту событий, словно крылатая ракета. Он о них, правда, еще ничего не знал, но та скорость и ловкость с которой он «огибал ландшафт» была вполне сопоставима.

Его авто едва не въехало в подъезд. Резко затормозило, разгоняя прыснувших от дверей журналистов. И бодро выскочив из авто Феликс Эдмундович буквально ворвался в помещение. Кратко опросил присутствующих там сотрудников и быстрым шагом прошел в комнату, где находился Фрунзе.

Дверь.

Энергичный рывок.

И вот перед ним предстал уже вид Михаила Васильевича, которого бинтовали врачи. Он специально настоял на том, чтобы те сначала оказали медицинскую помощь раненому бандиту. Дабы тот случайно не умер раньше времени. Тем более, что у него все одно была царапина.

Врач скосился на «Железного Феликса», но даже и не подумал дергаться. Спокойно закончил свою работу. Помог Фрунзе одеть одежду. Собрал свои вещи и вышел.

Все это время Дзержинский нервно курил.

Молча.

– Что случилось? – наконец, произнес тот, когда дверь закрылась. – Вся Москва на ушах!

– Ничего особенного. Просто на мою машину напали. Денщик убит наповал. Пуля в лоб попала. Водитель ранен в руку. Меня вот – слегка задело.

– Кто напал?

– Уголовники какие-то. Я присутствовал на первом допросе задержанного. Ничего внятного. Судя по его словам – их кто-то навел на мой автомобиль.

– Навел? Кто?

– Увы, – пожал плечами Фрунзе. – Осведомитель был известен тому бандиту, что умер. Может этот и врет. Но, тут даже если выбить признания, все равно – после всей этой шумихи осведомитель заляжет на дно. Или в бега отправится. Или заказчик покушения его сам убьет.

Феликс молча покивал головой.

– Они считали, что в автомобиле едет нэпман с крупной суммой денег. Золотом. К делу они готовились загодя. Третьего дня перебрались на хату поближе к дороге. Я как раз три дня назад оформил себе двухдневный отпуск для отдыха в санатории «Сокольники».

– Что? – оживился Дзержинский.

– Я отдал распоряжение своему секретарю перенести все свои встречи и совещания с указанных дней, а также зарезервировать для меня номер в санатории. Работы очень много. И когда тебя дергают постоянно сложно на чем-то сосредоточиться. Вот я и отправлялся – побыть в тишине и поработать над планом реконструкции РККА.

– Секретарь, значит.

– Не факт. Я мог выехать в санаторий разными маршрутами. Я уже посмотрел карту. К санаторию было несколько магистральных подъездов с удобными местами для засад. О том, что я выезжаю от наркомата и двинусь именно по Русановской улице стало ясно буквально за несколько минут для начала движения.

– Кто об этом знал?

– Всего несколько человек. Я уже сообщил о них сотрудникам ГПУ. Они отправились их проверять. Также я отправил людей на ту хату уголовников – осмотреть все и обыскать. Плюс на телефонную станцию. Промежуток времени небольшой от моего выезда до нападения. И выяснить кто-куда звонил из наркомата и прилегающих домов не так сложно. По выявленным адресам можно будет потом отработать. Хотя телефонистки могли и не запомнить кто куда звонил. Столица. Звонков много. Но мало ли? Вдруг повезет?

– Прилегающим адресам?

– А почему нет? Общую информацию о факте бронирования номера они могли узнать по разным каналам. Даже из самого пансионата. Уверен, там суета и толчея. И все знают о том, что я приеду. Просчитать вероятные маршруты – невеликая сложность. Поэтому посадив своего наблюдателя в ближайшем доме к наркомату можно отслеживать поездку.

– И возле квартиры могли тогда сидеть.

– Разумеется. Но их не вычислить. Судя по всему, кто-то координировал деятельность уголовников. Кстати, по звонкам, которые поступали на хату, я тоже попросил собрать сведения. Вряд ли на нее звонили напрямую. Опасно. Скорее всего наблюдатель сообщил координатору и тот выдвинул уголовников на позицию.

– Понимаю. Согласен. – закивал Дзержинский. – Тебе бы в нашем ведомстве работать.

– Я бы с удовольствием. Дело архиважное. Но кто армией то станет заниматься? Там ведь тоже бардак и разброд с шатаниями. Силком заставляю себя спать. Работы безумно много. А еще деятельные дураки… бюрократы…

– Везде одно и тоже… – мрачно констатировал Феликс, обреченно покачав головой.

– Ты плохо выглядишь.

– Сплю мало. Да и Пятаков с компанией совершенно достал. Он душит ВСХН, саботирует все, что может. А тронуть нельзя. Еще и Каменев со своей бюрократией.

– Каменев просто загнан в отчаянное положение. Заложник ситуации. А вот Пятаков… то да. Слышал о том, как Каганович на Украине воет?

– Нет. А что там?

– Сцепился с местными товарищами.

– А… это…

– И Пятаков из их компании. И не только он. Ох чую скоро искры той драки и до Москвы доберутся. Каганович упорный и упрямый. Просто так не отступит. Да только украинская партийная организация слишком важна для единства всей партии. Задачка. Мда. Ты бы отдыхал больше.

– Когда отдыхать-то? Я просто завален работой.

– Сердце не выдержит и умрешь. А кто ГПУ управлять будет? Ты же видишь – мне их пинками пришлось направлять. Совсем своего дела не знают. Ты уйдешь – и все. Кранты.

– Так уж и кранты?

– Мне сейчас РККА нужно срочно приводить в боеспособное состояние. Это не только работа с людьми, но и производство. С ним, я думаю, ты сам знаешь как все обстоит. Вот я выборочно по одному заводику прошелся намедни. Составил список людей из числа технической интеллигенции, которые за последние пару лет оказались под ударом. И опять же выборочно проверил.

– Проверил?

– Запросил дела. Мне не отказали. Все-таки моего наркомата заказы выполняли эти люди. И внезапно оказалось, что в пяти случаях из пяти дела как такового не имелось. Либо донос, либо донос и признание. Доказательств же – ноль.

– А признание разве не доказательство?

– Нет конечно, – грустно улыбнулся Фрунзе. – Если человек слаб духом, то его легко заставить подписать все что угодно. А если перед этим хорошенько обработать в камере, то он, ради прекращения этих мучений и публично во всем признается. И в том, что лично перебил всех мамонтов в палеолите, и во взятии Бастилии, и так далее. Человек слаб. И признание по сути не является доказательством. Слова нужно проверять. Вдруг он себя оговаривает чтобы кого-то выгородить? Или еще какие обстоятельства имеются?

– Тебя послушать, то они все невинные овечки. – недовольно скривился Дзержинский. – Революция должна себя защищать.

– Без всякого сомнения. – согласился с ним Фрунзе. – В том числе и от вредителей, очковтирателей и прочей подобной братии. Ознакомившись с делами я вернулся на производство. И пообщался с людьми. Выяснилось, что в первом случае на старшего смены написал донос его подчиненный – рабочий. Ему не нравилось, что тот шпынял его за брак и явку на работу в пьяном виде. Новый начальник смены был в курсе инцидента и просто игнорировал этого деятеля, который стал теперь бездельничать и ходить королем. Мы с тобой падаем от усталости, а он – филонит. Каково? Его, кстати, я в пьяном виде застал у станка, который он намедни испортил. Чтобы из-за простоя ничего не делать. В который уже раз. Ну а что? Зарплата идет, наказать нельзя, а работы нет. Чем не сказка? Во втором случае – это был донос заместителя, который таким образом подсидел своего начальника. В третьем…

– Довольно, – отмахнулся Феликс с явным раздражением.

– Я потому и говорю – уже сейчас творится какой-то кошмар. Просто потому что ты перегружен и не можешь этих деятелей нормально проконтролировать. А что будет если ты умрешь? Очковтирательство и фабрикация дел превратиться в основную практику? ГПУ войдет в смычку с уголовниками и станет их силовым крылом? Или …

– Чего ты добиваешься? – прорычал Дзержинский, перебивая собеседника.

– Я хочу, чтобы ты занялся своим здоровьем. Потому что мне страшно от одной мысли о том, какая вакханалия начнется, если ты уйдешь.

– Я слышал твое выступление на съезде. Ты умеешь нагнетать.

– Нагнетать? Ты верно шутишь! Пять дел, взятых мной наобум оказались сфабрикованы! Обычное очковтирательство! А ведь эти клоуны наверняка отчитались, что поймали вредителей или даже шпионов. В то время как по факту покушения на меня ничего не сделано. Советского наркома хотели убить – а эти пни не мычат, не телятся уже два месяца. Жену мою убили. Что сделано? Ничего. Квартиру ограбили. Опять глухо. Теперь вот новое покушение…

Дзержинский сверкнул глазами, поиграл желваками, но промолчал.

– Я боюсь. Не за себя. За дело наше. Потому что вижу – враг поселился в самом сердце революции. А ты себя целенаправленно в гроб загоняешь. Ты что творишь?! Ты на себя в зеркало давно смотрелся? Ты – честный и ответственный коммунист. Ты разве не понимаешь, что тебя специально сводят в могилу? Сначала нагрузили как лошадь. Ты конечно очень работоспособен, но всему же есть предел! А дальше…

– И что же дальше? Ты продолжай.

– Продолжать? Дальше будет все проще и одновременно сложнее. Убить главу ОГПУ сложно. Ты тертый калач. Бдительный. Поэтому враги зашли с другой стороны. Начали травить тебя морально. Изводить. Сживать со свету в прямом смысле слова. Ведь как только ты ляжешь в землю, ряду товарищей, которые совсем не товарищи, будет кратно проще проворачивать грязные делишки… В том числе – твоим подчиненным. Которым такой начальник совсем не нужен! Им бы кого менее принципиального и сговорчивого. Серьезно. Займись собой. На тебя смотреть больно. Феликс – это война! Новая, серьезная война. Черт побери! Ты нужен мне! Потому что я ничего не сделаю с армией без тебя. Или ты думаешь, что они не сорвут производство и научно-конструкторскую деятельность? Уже срывают! Я только копнул – и такое говно. Проклятье! Это просто проклятье какое-то… Сделать революцию. Победить в Гражданской. И вот так все просрать…

– Мне не дают отставку с поста председателя ВСНХ, – тихо и мрачно произнес Дзержинский, для которого это все было очень больной темой.

– Найди толкового зама. Поставь вопрос ребром. Все что угодно. Если нужно – я тебя поддержу.

Помолчали.

Долго.

Наверное даже слишком долго.

– Зачем ты наорал на следователя? – наконец тихо спросил Дзержинский.

– Наорал? На какого?

– Ты приходил к нему в начале ноября из-за жены. Мне сказали, что ты орал на него так, что окна тряслись.

– Он же тут недалеко сидит. Так?

– Так.

– А поедем.

– Зачем?

– Поедем. Поговорим. Я не хочу выглядеть голословным. Тем более, что тут пока полчаса у нас есть. Успеем.

Феликс подозрительно прищурился, но согласился.

Они вышли. Сели в авто Дзержинского и отправились в отделение, где тот самый следователь и сидел. Должен был сидеть.

Прибыли быстро.

Искомого человека не обнаружилось. С утра не было. Так что получилось тщательно опросить весь персонал. Включая уборщиц. Особенно уборщиц. А чтобы эксперимент был чистым, вопросы же задавал Дзержинский лично. Фрунзе же сидел в уголке за шкафом и прикидывался ветошью так, чтобы его не видели люди.

И итог главу ОГПУ поразил.

Люди не смогли подтвердить эпизод в начале ноября, когда некто сильно кричал в кабинете того самого следователя. Точнее кое-что вспомнили, хоть и не то. Указав на единственный эпизод шумного скандала в начале ноября. Но тем «некто» выступал 2-ой заместитель Дзержинского Генрих Ягода. Он вообще лютовал и матерился словно пьяный боцман. Из-за чего люди подумали, будто бы следователя не только с должности снимут, но и расстреляют. Прямо на месте. Но обошлось. Только следователь этот в командировки стал часто ездить. Вот и намедни вернулся.

– Видишь? – спросил Фрунзе, когда все закончилось и они вышли на крыльцо.

– Вижу. – раздраженно произнес Феликс Эдмундович, невольно растерев между пальцами папиросу. Отбросил ее. И достал новую снова ее испортил. Сумев прикурить лишь третью.

Михаил Васильевич же молча наблюдал за ним, не мешая. Пока, наконец, не произнес:

– Я хочу создавать при РККА военную разведку с контрразведкой. Поэтому я буду создавать учебный центр. И планирую для этих целей приглашать опытных следователей. Самых матерых. Из той же Германии или еще откуда, чтобы научить наших ребят правильно проводить оперативные мероприятия.

– Дело хорошее. – кивнул Феликс, скосившись на наркома.

– Так давай общий центр создадим. Дешевле и проще выйдет. Ученых туда еще привлечем, чтобы разработать методики разные. Например, для определения самоубийства и самострела. ОГПУ в деле?

– Когда ты этим заняться планируешь?

– Мне нужен еще месяц-другой. Если Политбюро утвердит план развития РККА – то этим делом и займусь.

– Ясно. Как начнешь – дай знать. А пока у меня будет чем заняться.

– Ты только за здоровьем следи. Спи хотя бы по шесть часов в сутки. Лучше восемь. И какие-нибудь отвары попей из той же валерианы да пустырника.

– Я займусь этим. – нехотя ответил Феликс.

– Обещаешь?

– Обещаю. – и замолчал, глядя на очередного сотрудника, проходившего мимо, в здание.

– Фанатизм никогда не даст окончательной победы. – очень тихо произнес Фрунзе, когда тот ушел. – От фанатизма устают. Фанатики могут победить. На первых парах. Но они никогда не удержат победы, потому что они устают от самих себя.

Дзержинский удивленно выгнув брови скосился на собеседника.

– А разве это не так? Посмотри вокруг. Приглядись к тому, как живут руководители Союза. Не все, но уже многие. Я вот – на служебном автомобиле весьма скромном езжу. Ты тоже. А иные? Ярмарка тщеславия прямо какая-то. Одеваются еще куда не шло, хотя и франтов хватает. У некоторых гимнастерка бывает пошита из такой ткани, что иной рабочий за годовую зарплату не купит. Но это – полбеды. Ты к ним домой зайти. Музей, а не квартира.

– Знаю, – мрачно произнес Дзержинский, нахмурившийся словно туча. Он в 1925 года уже выносил предложение для ЦК ограничить использование служебного автотранспорта в личных целях. Но его завернули. Да и вообще немало раздражался происходящим.

– Человек, увы, весьма примитивен по своей природе. Примат. И он в основе своей хочет жить и жрать. Причем жить как можно дольше, а жрать как можно слаще. Это мы с тобой прекрасно видим на примере нашей партии. Она стремительно перерождается. Еще бывшие пять лет назад верными делу партийцы превращаются в новых аристократов, которые тратят свои силы на борьбу за личную власть и богатство.

– Мы делали революцию, чтобы не было бедных.

– А их стало больше! Среди простых людей. Сам же знаешь. Показатели жизни рабочих и крестьян сейчас хуже, чем при царе. И ладно трансформация элит, – махнул он рукой. – По сути своей она неизбежна. Она всегда происходит. Такова природа человека. Революционный порыв, каким бы пламенным и искреннем не был, прогорает и остаются лишь тлеющие угли, а то и теплая зола. Нам главное сейчас закрепить завоевания революции. Не дать всему, ради чего мы дрались, откатиться и пойти прахом. Для чего нам нужны профессионалы. Крепкие профессионалы. А не очковтиратели, прожектеры и проходимцы, которые пытаются заполучить в свои руки плоды революции. Они вгонят простой народ в еще большее угнетение на потеху своих амбиций.

– Ты говоришь опасные вещи. – произнес Дзержинский смотря прямым и немигающим взглядом на Фрунзе. Глаза в глаза. И угрозы в его голосе не слышалось.

– И говорю их главе ОГПУ. Потому что меня пугает то, как стремительно мы все деградируем. Задумайся. Пять лет назад мы радовались каждому дню коммуны. Мы мечтали. А что сейчас? Начальствующий состав прожигает жизнь по ресторанам и ведет себя с простыми людьми так, словно каждый из них минимум Николай II. Пройдись как-нибудь по улице. Неприметно. Посмотри на лица горожан. Они пугают. Я тут как-то подслушал разговор простых работяг. Так они болтают о воровстве. Будто бы в Москве каждый день крадут десять, а то и двенадцать вагонов только одного хлеба. И коммунисты, прикрываясь своим партбилетом, это бегут делать в первых рядах. У них же бронь[20]. Им можно. А дальше будет хуже. Понимаешь? Нам нужны профессионалы Феликс. Срочно. Уже вчера. Чтобы этот накрывающий нас откат не сожрал нас всех…

Дзержинский промолчал. Лишь покивав. Потому что, по сути, Михаил Васильевич озвучил мысли, которые и без того роились в голове у главы ОГПУ. Только произнес их более упорядоченно.

На этом разговор и закончился.

Вызвав нового водителя с автомобилем Фрунзе отправился в санаторий «Сокольники». Лишь напоследок Феликс Эдмундович крикнул:

– Списочек то пришли.

– Какой?

– По заводу.

– Непременно!