Глава 2

Девочки спят в своей кроватке, и я, сидя рядом, слушаю их тихое дыхание, ровное, такое нежное, что оно кажется мелодией, сотканной из света и тепла.

Полина, моя маленькая бунтарка, даже во сне хмурит бровки, будто готовится к новому приключению, а Ангелина, моя тихая мечтательница, улыбается чему-то своему, невидимому, словно ангелы шепчут ей сказки.

Им всего пять месяцев, но они уже весь мой мир, моя вселенная, два крошечных сердца, которые бьются в унисон с моим. Я смотрю на них, и в груди разливается тепло, смешанное с горькой тоской.

Не было бы счастья, да несчастье помогло, как говорит старая поговорка. Но как же дорого мне далось это счастье.

Петровка, маленькая деревня в семидесяти километрах от районного центра, стала моим убежищем, моим спасением. Здесь, среди зеленых холмов и звонких ручьев, я нашла покой – или, по крайней мере, его подобие.

Бабушкин дом, который она завещала мне, словно ждал нас с девочками. Старый, но крепкий, с потемневшими от времени балками и окнами, которые смотрят на бескрайние поля, он стал нашей крепостью.

Я до сих пор слышу эхо бабушкиных шагов по скрипучим половицам, ее тихий смех, когда она учила меня плести венки из ромашек. Теперь эти стены хранят смех моих дочек, их первые улыбки, их крошечные победы.

Но как же трудно было ступить на этот путь одной.

Быть матерью-одиночкой – это как идти по тонкому льду над бездонной рекой. Один неверный шаг и ты провалишься в холод отчаяния.

Но мне повезло. В этой деревне, где время течет медленно, а люди смотрят друг другу в глаза с искренностью, я нашла не просто соседей, а семью. Тетя Вера, с ее добрыми морщинками у глаз и голосом, который всегда звучит так, будто она вот-вот обнимет тебя, стала моим ангелом-хранителем.

Она знала меня еще ребенком, когда я приезжала к бабушке на лето, и теперь, словно по завету судьбы, она здесь, рядом. Приносит то молоко, то творог, то яиц, теплых, будто только что из-под наседки.

А иногда просто сидит со мной за чашкой чая, слушает мои вздохи и не спрашивает лишнего. Она знает, что сердце иногда говорит тишиной.

Есть и девочки – Соня и Маша, дочки фельдшера Любови Михайловны. Им всего по десять лет, но в их глазах уже светится такая серьезность, такая взрослая забота, что я невольно улыбаюсь.

Они тоже двойняшки, как мои вишенки, и, кажется, понимают их без слов. Прибегают после школы, чтобы поиграть с малышками, покатать их в коляске по пыльной дорожке у дома или спеть им колыбельную, которую сами сочинили.

Их звонкий смех наполняет дом жизнью, и я, глядя на них, думаю: вот бы моим девочкам вырасти такими же – добрыми, открытыми, с сердцами, полными света.

Но как бы ни было тепло в Петровке, как бы ни поддерживали меня люди, в сердце все равно зияет дыра. Она появилась в тот день, когда я, задыхаясь от слез, бежала по лестнице прочь от Сергея.

Тот день, как нож, разрезал мою жизнь на «до» и «после».

До сих пор вижу его перед глазами – его холодный взгляд, его руки на чужой коже, его молчание, которое было громче любых слов. Я бежала, не разбирая дороги, и ноги сами привели меня в нашу с ним квартиру.

Руки дрожали, когда я кидала вещи в чемодан, будто пытаясь уместить в него всю свою прошлую жизнь. Я боялась, что он вернется, начнет оправдываться, или, хуже, скажет, что я сама виновата, что мне не место в его мире.

«Вот Бог, вот порог» – я почти слышала его голос, холодный, как зимний ветер. Но он не пришел. И я, смахивая слезы, вызвала такси и уехала на вокзал.

Автобусы уже не ходили. Ночь накрыла город, и я, волоча чемодан, искала попутку. Телефон разрывался от его звонков, сообщений, но я не отвечала. Заблокировала номер, будто отрезая последнюю ниточку, связывавшую нас.

В темноте, под светом фонарей, я нашла машину, которая согласилась довезти меня до Петровки. Водитель, молчаливый парень по имени Макар, оказался спасением. Он не задавал вопросов, не смотрел с любопытством просто помог дотащить чемодан до бабушкиного дома.

Позже я узнала, что Макар – водитель молоковоза на местной ферме. Серьезный, рукастый, как говорит тетя Вера, он стал приходить, колоть дрова, чинить что придется по хозяйству.

Я вижу, как он смотрит на меня с теплом, с надеждой, но мое сердце молчит. Оно все еще принадлежит другому. Тому, кто разбил его на куски.

Первое время в деревне было страшно. Городская девочка, привыкшая к шуму улиц и свету офисных ламп, я оказалась в тишине, где слышно только пение сверчков да шорох ветра в кронах.

Но постепенно я втянулась. Завела маленький огород, научилась доить козу у тети Веры, даже попыталась испечь хлеб – правда, первый каравай больше напоминал камень.

Соседи приняли меня, как свою, не спрашивая о прошлом. Но Любовь Михайловна, наш фельдшер, сразу заметила мою тайну. Ее глаза, острые, как у ястреба, увидели то, что я еще не решалась сказать вслух.

«Беременна, да?» – спросила она однажды, и я, покраснев, кивнула. Она не стала расспрашивать, просто отвезла меня в город на обследование, держала за руку, пока я ждала результатов. А потом, на одном из УЗИ, я услышала биение двух сердец.

Двойня. Две девочки. Мои вишенки.

Я сидела в кабинете, глядя на экран, и слезы текли по щекам – от счастья, от страха, от одиночества. Я была одна, но уже не одна. Они были со мной – мои малышки, мои звезды, мои причины жить дальше.

Позвонила маме, рассказала ей все – и про Сергея, и про предательство, и про две крошечные жизни, которые растут во мне. Мама плакала вместе со мной, обещала приехать, но не смогла – она теперь живет в Италии, с новым мужем, Марио, который любит ее так, как она заслуживает.

Я не виню ее. Она помогает, как может – присылает деньги, посылки с одеждой для девочек, теплые слова. Но все равно, стоя у окна в бабушкином доме, я чувствовала себя такой одинокой, что хотелось кричать.

Беременность была нелегкой. Тошнота, усталость, страх – все навалилось разом. Но я держалась ради них. Ради Полины и Ангелины.

Старалась не думать о Сергее, не вспоминать его улыбку, его голос, его руки, которые когда-то были моим домом. Я запретила себе заходить в социальные сети, боясь увидеть его с другой, с той самой Вероникой или кем-то еще.

Но его имя осталось с нами – я дала девочкам его отчество. Не смогла иначе. Это была моя последняя уступка прошлому.

Роды были тяжелыми, но я справилась. Макар, мой молчаливый спаситель, гнал свой молоковоз по заснеженной трассе, пока я, стиснув зубы, держалась за ручку двери. Боль разрывала меня, но я знала: это ради них.

Ради моих вишенок. Когда я впервые взяла их на руки, мир остановился. Их крошечные пальчики, их синие глаза – такие же, как у него, были чудом. Макар встретил нас из роддома с букетом белых хризантем, и медсестры, смеясь, вручили ему конверты с розовыми рюшами, приняв за отца.

Я не стала возражать. Пусть думают, что хотят. Мои девочки – только мои.

Теперь, глядя на них, я понимаю: они – мой дар, мой свет, моя сила. Полина, с ее озорным характером, уже пытается выбраться из манежа, а Ангелина, моя тихая звездочка, играет с погремушкой, будто размышляя о чем-то важном.

Тетя Вера, заходя в дом, всегда смеется: «До чего же хорошие крошечки! Как вишенки, одна к одной!»

И я улыбаюсь, потому что это правда. Они – мои вишенки, мои сладкие ягодки, и ради них я готова пережить любую боль, любой холод, который все еще живет в моем сердце. Но иногда, в тишине ночи, я думаю о нем.

О Сергее. Где он? Что с ним? Знает ли он, что у него есть дочери? Ищу ли я его в своих снах? Или это он ищет меня, где-то там, за горизонтом, которого я так боюсь?