Глава 25

Боли усилились, как будто ребёнок внутри меня решил пробить себе путь наружу раньше времени. Каждый толчок был сильнее прежнего — резкий, словно удар молнии, он вышибал воздух из лёгких, заставляя меня задыхаться. Я хваталась за края стола, за спинку стула, за что угодно, лишь бы не упасть, но ноги подгибались, дрожа от усталости. Мира, с её суровым лицом и вечным недовольством, заметила, как я бледнею, и нахмурилась.

— Прилягте, госпожа, — сказала она, её голос был твёрд, как камень. — Вам надо поберечь себя.

— Я не могу, — выдохнула я, сжимая кулак. — Мне нужно…

Я сама не знала, что именно, поэтому не договорила.

Мира покачала головой, но промолчала, уходя за водой. Я осталась стоять, чувствуя, как ребёнок бьётся под сердцем, а сад зовёт меня — тихо, настойчиво, как голос, что доносится из-под земли. Он не позволял мне быть слабой, не давал укрыться в постели и забыться. Его сила тянула меня к себе, как магнит, и я не могла сопротивляться, даже если хотела.

В ту ночь, когда боль стала невыносимой, а тьма за окнами сгустилась, я повернулась к Гаррету. Он чистил нож у камина, его движения были размеренными, почти медитативными.

— Найди Эдвину, — попросила я, мой голос дрожал, как лист на ветру. — Пожалуйста.

Он кивнул, не задавая вопросов, и ушёл в ночь, оставив меня с садом и тенями. Три дня я ждала, считая часы, прислушиваясь к карканью ворон и шороху листвы. Три дня, полных боли и страха, когда ребёнок толкался всё яростнее, а я чувствовала, как силы утекают из меня, как вода из треснувшего кувшина.

Гаррет вернулся на закате третьего дня — весь в дорожной пыли, с усталыми глазами, но с лёгкой улыбкой, что редко появлялась на его лице. За ним шла она.

Эдвина стояла на пороге, как чёрная ворона, что спустилась с небес. Её сухое, морщинистое тело было закутано в тёмный плащ, что развевался, как крылья, а посох в её руке стукнул о пол с глухим звуком, от которого задрожали доски. Лицо её было изрезано временем, как старая кора, но глаза — все такие же живые, горящие, как угли в костре, — впились в меня с такой силой, что я невольно отступила. Она не поздоровалась, не улыбнулась, просто шагнула вперёд, и её тень легла на меня, длинная и кривая.

— Ты опять избегаешь того, что в тебе, — сказала она, её голос хрипел, как ветер в голых ветвях, а взгляд скользнул к моему животу. — Сад ждёт не страха, а принятия.

Я сглотнула, чувствуя, как горло сжимается.

— Я не знаю, что он хочет, — прошептала я, мой голос был слабым, почти потерянным. — Он… слишком живой. Я не понимаю его.

Эдвина шагнула ближе, её посох снова стукнул о пол, и я вздрогнула.

— Он часть тебя, девонька, — сказала она, её слова были тяжёлыми, как камни, падающие в глубокий колодец. — Не ты в нём гостья, а его сила в тебе. С того дня, как твой гнев и любовь воскресили первую вишню, с того дня, как ты дала ему жизнь. Ты — Хранительница. Это не подарок, что можно принять или отвергнуть. Это бремя, что легло на твои плечи. Прими его, или погибнете оба — ты, сад и тот, кто растёт в тебе.

Её слова звучали как приговор, как древнее заклинание, от которого не уйти. Я слушала, чувствуя, как они впиваются в меня, но внутри всё ещё сопротивлялась, цепляясь за остатки той Айрис, что не знала магии.

— Я не хочу этой силы, — сказала я, и слёзы обожгли глаза, горячие и горькие. — Она чужая. Она пугает меня. Она… она убьёт меня.

Эдвина усмехнулась — сухо, коротко, обнажив редкие зубы.

— Эта сила спасёт тебя, если примешь, — ответила она, её голос смягчился, но остался твёрдым. — Слушай его. Дыши с ним. Он не враг. Он — твоя кровь.

Старушка шагнула ко мне, её рука — тонкая, как ветка, но сильная — схватила мою ладонь и прижала её к груди, туда, где билось моё сердце, быстрое и испуганное.

— Чувствуй, — шепнула она, её дыхание пахло травами и землёй. — Он поёт тебе.

Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от её взгляда, от её слов, от всего. Сначала была только тишина — тяжёлая, давящая — и боль в теле, что пульсировала в такт толчкам ребёнка. Но потом я услышала.

Шорох листвы, мягкий и нежный, как колыбельная, что пела мне мать в детстве. Пульс земли, глубокий и ровный, что бил в унисон с моим, как второе сердце. Тепло, что поднималось от корней к ветвям, обволакивало меня, текло по венам, как солнечный свет. Сад звал меня — тихо, настойчиво, с любовью, которой я не ожидала. Но страх был сильнее, он держал меня, как цепи, не давая ответить.

Той ночью мне приснился сад, но это был не тот сад, что я знала. Он горел — жадно, неистово, как зверь, пожирающий добычу. Пламя поднималось от корней, красное и золотое, лизало стволы вишен, оставляя за собой чёрные, обугленные кости. Ветви рвались с треском, как ломаются сухие кости, их сок шипел в огне, испаряясь в едкий дым, что щипал глаза и горло. Листья сгорали прямо у меня на руках — я пыталась их удержать, сжимала в ладонях, но они рассыпались в пепел, горячий и невесомый, ускользая меж пальцев, как последние слова прощания.

А над поместьем кружили все те же вороны — их было сотни, не меньше, может, тысячи, их крылья сливались в чёрное облако, что закрывало небо. Они каркали, низко и протяжно, как похоронный колокол, что бьёт по мёртвой деревне, и этот звук резал душу, заглушая всё.

Я кричала, чувствуя, как горло срывается в хрип, но мой голос тонул в их криках, растворялся в этом хаосе перьев и огня, как капля в бурлящем котле. Бежала через сад, спотыкаясь о корни, что вылезали из земли, как руки мертвецов, но пламя гналось за мной, а вороны пикировали, их когти мелькали в дюймах от моего лица.

Я проснулась с криком, рваным и слабым, хватая ртом воздух, словно утопающий, что вынырнул из глубины. Простыни были мокрыми от пота, волосы прилипли к вискам, а сердце колотилось так, что я чувствовала его удары в горле. Комната была тёмной, только лунный свет пробивался сквозь щели в ставнях, рисуя серебряные полосы на полу.

Я повернула голову к окну — и замерла. В щели мелькнула тень ворона, чёрная и резкая, как вырезанная из бумаги. Его глаз блеснул, поймав свет, и на миг мне показалось, что он смотрит прямо в меня — не просто птица, а вестник, что принёс весть из сна. Я сжала одеяло, чувствуя, как холод пробирает кожу, и поняла: это не просто сон. Это было предупреждение, выжженное в моей душе, как клеймо.

Утро пришло с тяжёлым стуком копыт, что отдавался в земле, как удары молота по наковальне. Я проснулась от этого звука, ещё чувствуя жар сна на коже, и с трудом поднялась с кровати, цепляясь за спинку, чтобы не упасть. Ноги дрожали, ребёнок толкнулся под рёбрами, и я поморщилась, прижимая руку к животу. Опираясь на стену, я вышла во двор, где холодный воздух ударил в лицо, прогоняя остатки ночного морока.

И тогда я увидела их — троих гвардейцев, что стояли перед домом, словно тени смерти, вырванные из тьмы. Их чёрные доспехи поблёскивали в утреннем свете, отполированные до мрачного сияния, а на нагрудниках алел герб Империи — дракон, обвивший меч, символ власти и беспощадности.

Капитан возвышался над остальными, его лицо, высеченное из камня, было неподвижным, как маска — ни следа жалости, ни тени сомнения. В руках он держал свиток, перевязанный красной лентой, и его пальцы в латных перчатках сжимали его с холодной уверенностью.

— Леди Айрис Виридорн, — начал он, и его голос прогремел, как раскат грома над пустошью, глубокий и властный, от которого задрожали стёкла в окнах. — Во исполнение указа, переданного через канцелярию Его Светлости, вас обвиняют в незаконном использовании магии в пределах Империи. Поместье объявлено источником неконтролируемой силы и подлежит уничтожению. Вам даётся день на эвакуацию. Завтра в полдень отряд вернётся и сожжёт все это место до основания.

Я стояла, как вкопанная, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Слова падали на меня, как камни, каждый — тяжёлый, острый, раздавливающий остатки надежды. Мира вышла следом и сжала мой локоть — её пальцы были холодными, но крепкими, как корни старого дуба. Гаррет шагнул вперёд, его рука легла на рукоять топора, висящего на поясе, но я подняла ладонь, останавливая его. Дыхание вырывалось короткими рывками, горло сжалось.

— Кто подписал указ? — прошептала я, и мой голос дрожал, слабый и тонкий, как нить, готовая порваться.

Капитан опустил взгляд к свитку, но не развернул его снова, словно ответ был выжжен в его памяти.

— Указ прошёл через канцелярию наследного принца Сэйвера, — сказал он, не поднимая глаз. — Его Величество Император не выказал слова против.

Как Раэль мог это допустить? Он обещал мне защиту, обещал, что его присутствие во дворце удержит их всех — Сэйвера, Императора, их жадные лапы — подальше от сада, от меня.

Я представляла его там, в тронном зале, с его темным взглядом и голосом, что заставляет стены дрожать, но этот свиток в руках гвардейца — доказательство, что его руки не дотянулись до канцелярии.

Неужели дела во дворце идут хуже, чем он писал?

Если его влияния не хватило, чтобы остановить этот указ, значит, он сам в клетке — скованный цепями дворцовых интриг, или хуже, преданный теми, кому доверял.

Раэль, где ты? Почему я не слышу твоих крыльев в небе? Я осталась одна против огня, а ты… ты не смог его погасить.

Слова капитана повисли в воздухе, как слабый луч света в темноте, но я не могла за него ухватиться. Я отпустила выдох — холодный, долгий, дрожащий, — и посмотрела на сад.

Он замер, как живое существо, затаившее дыхание. Ветви вишен больше не шевелились, цветы сжались, словно закрыли глаза, а воздух стал тяжёлым, пропитанным их страхом, их паникой, их гневом. Я чувствовала это в груди — сила вишневого сада кричала внутри меня, ее корни сжимали моё сердце так же, как ребёнок сжимал мои рёбра. И мой собственный гнев рос, горячий и живой, переплетаясь с его.

— Мы не уедем, — сказала я, и мой голос, к моему удивлению, прозвучал твёрдо, как удар стали о сталь. — Мы останемся. И будем защищать то, что нам принадлежит. Если Империя хочет сжечь мое поместье, пусть я ни в чем не виновата, — пусть попробует. Но это не значит, что я не дам отпор. Это мой дом.

Капитан посмотрел на меня — впервые его глаза встретились с моими. В них не было злобы, только усталость и тень чего-то, что могло быть уважением. Он кивнул, коротко и резко, как солдат, исполняющий приказ, и повернулся к своим людям.

Они развернули коней, копыта снова ударили по земле, и вскоре их силуэты растворились в утреннем тумане. Он не был врагом. Он был посланцем — орудием в чужих руках.

Я не выдержала — ноги подкосились, и я упала на ступеньки крыльца, хватаясь за перила. Холод камня пробрал меня до костей, но я не чувствовала его. Всё, что было во мне, — это сад, его зов, его боль.

Гаррет присел рядом, его тень легла на меня, тяжёлая и надёжная. Его рука, большая и шершавая, легла мне на плечо, и впервые я увидела в его лице не каменную маску, а человека — с морщинами тревоги у глаз, с теплом, что он редко показывал.

— Мы не позволим это сделать, — сказал он тихо, его голос был низким, как гул земли. — Это место теперь и наш дом.

Я кивнула, не находя слов.

Эдвина вышла из дома, её шаги были лёгкими, но посох стукнул о землю с такой силой, что я вздрогнула. Она остановилась передо мной, её плащ колыхнулся, как крылья ворона, а глаза — живые, горящие — впились в меня, как крючья.

— Решайся, девонька, принять силу али нет, — шепнула она, и её голос был как шорох листвы перед бурей. — Или все решат за тебя. Время уходит.

Я подняла взгляд к вишням. Их ветви дрожали, тонкие и хрупкие, как нервы, натянутые до предела. Цветы раскрывались медленно, словно глаза, что смотрят в лицо смерти и всё же не сдаются. Сила пульсировала в моей груди, тёплая, как кровь, но пугающая, как бездна, что зовёт шагнуть в неё. Она была там — ждала, дышала, шептала моё имя.

Завтра всё решится. Если я не приму её, потеряю всё — сад, ребёнка, себя. Айрис из прошлого, слабая и сломленная, умерла в тот момент, когда я сказала «нет» их указу. Завтра в полдень, под крики ворон и запах дыма, родится кто-то новый — тот, кто сможет держать эту силу в руках. Или сгорит вместе с ней.