Глава 31

Айрис

Утро было тёплым, с мягким светом, что лился сквозь ветви вишнёвого сада.

Я сидела на крыльце поместья, качая Эйдана на руках. Его крохотные пальцы цеплялись за моё платье, а голубые, как у меня, глаза, в которых то и дело проскальзывали золотистые искорки, смотрели с той серьёзностью, что бывает только у младенцев. Он гукал, пуская пузыри, и я не могла сдержать улыбки, хоть сердце сжималось от смутной тревоги.

Завтра мы отправимся в столицу — на коронацию Раэля, после которой состоится наша свадьба, как ознаменование начала новой жизни. Но сегодня я была здесь, в поместье, среди вишен, где всё началось.

Мне было страшно оставлять поместье надолго без присмотра — сад, дом, дело, что я выстраивала с таким трудом. Но Гаррет, верный и молчаливый, был назначен временным управляющим. Он знал каждый уголок сада, каждую тропинку, и рабочие уважали его за справедливость. Они продолжат собирать урожай, готовить вино и морс, отправлять телеги в столицу. Это обнадеживало, и я повторяла себе, что всё будет хорошо, что моим усилиям не дадут пропасть. Что сад, то и дело подгоняющий меня ветром в спину, знает, как лучше.

Эдвина хлопотала рядом, складывая в корзину чистые пелёнки. Её волосы, теперь почти совсем седые, выбивались из косы, а руки двигались с привычной ловкостью. Она не ушла, как я боялась, когда родился Эйдан.

— Куда мне, старухе, деваться? — ворчала она, вытирая пот со лба. — Да и кто, кроме меня, научит тебя, как младенца пеленать, чтоб не орал всю ночь?

Она была повитухой, знахаркой, а ещё, как оказалось, ведьмой, что умела говорить с магией, как с подругой. Без неё я бы не справилась — ни с родами, ни с первыми бессонными ночами, ни с магией сада, что теперь текла в моих венах.

— Не тереби его так, девонька, — проворчала Эдвина, заметив, как я поправляю одеяльце. — Он и без того спокоен, как ангел. Лучше проверь, всё ли собрала. Дорога в столицу не шутка, а женишок-то твой небось уже весь дворец на уши поднял.

Я улыбнулась. Раэль и правда мотался туда-сюда, как ветер. То он во дворце, разбирается с советниками и лордами, то здесь, с нами, ворует Эйдана, чтобы покачать его или рассказать мне, как идут дела. Он изменил многое: маги теперь занимали высокие должности, их больше не гнали, как зверей.

Раэль говорил, что хочет построить Империю, где сила — это не проклятье, а дар. И я видела, как он устал, но его глаза горели, когда он смотрел на нас. На меня. На Эйдана. Это была его борьба — и наша.

Сад процветал. Вишни росли так буйно, что ветви ломились от плодов, а их сок продавался теперь не только в окрестных деревнях, но и в столице. Торговля пошла в гору. Я наняла работников, чтобы собирать урожай, и Эдвина помогала с настоями, добавляя в них чуточку магии для вкуса.

— Только не переборщи, — шутила я, — а то люди решат, что мы их заколдовываем.

Она фыркала, но я видела, как ей нравится возиться с котлами и травами.

Поместье ожило: двор звенел голосами, телеги скрипели, увозя бочки с вином и морсом, а я училась держать всё в руках — и младенца, и дела, и магию, что пела в моей крови.

Я потихоньку училась ей управлять. Сад говорил со мной — не словами, а образами, ощущениями. Иногда я чувствовала, как его корни тянутся ко мне, когда я касалась земли. Иногда — как лепестки шепчут, если я закрывала глаза.

Эдвина учила меня слушать, направлять эту силу.

— Ты не маг, как ухажер твой, — говорила она. — Ты — часть сада. Его воплощение в этом мире и потому Хранительница. Его сердце. Не приказывай, а проси.

И я просила — и вишни цвели, созревали, иногда даже быстрее, чем было необходимо.

Но под этой радостью лежала тень. Раэль рассказал мне всё. О Варине — древней ведьме, что пряталась под ликом красавицы. О её яде, что убил Императора. О её проклятье, что навсегда обратило Сэйвера в дракона.

Он улетел, и никто не знал, куда. Раэль говорил, что, возможно, Сэйвер найдёт покой в Диких землях, где жили драконы, отказавшиеся от человеческой сути. Когда я слушала, моё сердце разрывалось. Сэйвер был моим кошмаром — он выжег мою метку, сломал мою жизнь, но я не могла не жалеть его. Он был слеп, как и я когда-то. И то, что с ним стало, больше походило на искупление. То, за которое он заплатил всем, что имел.

Я вновь переживала боль — старую, ту, что жгла, когда он стоял надо мной, смеясь, называя предательницей. Страх, когда я бежала, прячась от его гнева. Но теперь это было далеко. Я была счастлива — с Раэлем, с Эйданом, с садом. Всё закончилось. И одновременно с тем всё начиналось заново.

Я вздохнула, прижимая Эйдана. Он заснул, и я осторожно передала его Эдвине.

— Присмотри за ним, — попросила я. — Мне нужно… попрощаться с садом.

Эдвина нахмурилась, её глаза, острые, как у ястреба, впились в меня.

— Тревожишься, да? — спросила она. — Чувствуешь что-то?

Я кивнула, не в силах объяснить. Тяжесть в груди, будто сад звал меня. Не угрожал — просил.

— Я скоро вернусь, — сказала я, сжимая её руку. — Не переживай, не сбегу, все жду меня скоро свадьба.

Она проворчала что-то, но взяла Эйдана, укачивая его с той нежностью, что прятала за ворчанием. Я спустилась с крыльца, подтянув легкую шаль, что висела на плечах. Лето заканчивалось, поэтому осенние ветра даже здесь, на юге Империи, становились все ощутимее.

А следом пошла к саду.

Вишни стояли в полном цвету, их лепестки кружились в воздухе, как снег, оседая на тропинке мягким ковром. Я шла медленно, чувствуя, как магия сада обнимает меня, тёплая и живая, словно дыхание земли. Его корни шептались под ногами, успокаивая, но тревога не уходила — тяжесть в груди, как предчувствие грозы. И тогда я увидела её.

У старого дерева, чьи ветви гнулись под тяжестью цветов, сидела старуха. Её фигура была едва различима, почти прозрачная, словно сотканная из утреннего тумана. Сквозь её тело, тонкое, как паутина, проступали тени коры и трав, будто она растворялась в саду. Худая, сгорбленная, она прислонилась к стволу, её руки, покрытые морщинами, дрожали, сжимая сухую травинку. Седые волосы, спутанные, как сорванные лозы, падали на плечи.

Я замерла, сердце сжалось — не от страха, а от странного узнавания. Она подняла голову, и её глаза, зелёные, как хризолит, встретились с моими. В них была усталость, древняя, как сам сад, и я узнала её. Варина.

Она умирала. Я чувствовала это — сад шептал, что её время истекает, что её магия тает, как роса под солнцем. Но в её взгляде не было ненависти, только пустота и что-то ещё — тень сожаления, хрупкая, как лепесток.

Я не испугалась. Сад был со мной, его сила текла в моих венах, даря уверенность в том, что он защитит. Я подошла ближе и села напротив, на траву.

— Ты пришла, — сказала она, голос был хриплым, слабым. — Я знала, что сад позовёт тебя.

— Зачем ты здесь? — спросила я, голос был твёрдым, но без гнева. — Ты всё потеряла.

Она усмехнулась, но смех перешёл в кашель, её тело дрогнуло, и на миг стало ещё прозрачнее, словно готово было рассыпаться в пыль.

— Потеряла… да. Но я хотела увидеть тебя. Последний раз. Своими глазами увидеть ту, что переиграла судьбу.

Я молчала, глядя на неё. Её лицо, изъеденное временем, было чужим, но в глазах мелькало что-то знакомое. Боль. Та, что я знала слишком хорошо.

Боль, что жгла меня, когда она подсунула мне тот чай — горький, с запахом трав, что обещал покой, а принёс муку. Я помнила, как корчилась от боли, как кричала, думая, что теряю еще не родившегося Эйдана. Как Сэйвер смотрел на меня с презрением, обвиняя в убийстве, а её тень маячила за его спиной, холодная и торжествующая.

Она сломала мою жизнь, из-за ее слов и магии меня изгнали, но я выжила. И теперь сидела перед ней, держа в сердце не ненависть, а бесконечную мудрость и всепонимание, что подарила мне связь с садом.

— Расскажи, — попросила я, голос дрожал, но я заставила себя говорить. — Ты отняла у меня всё. Тот чай… мой ребёнок… ты знала, что он сделает. Почему? Правда ничего не изменит, но я хочу знать.

Она посмотрела на цветущие вишни, её пальцы дрожали, касаясь земли, будто ища опору в саду, что принимал её последние мгновения.

— Давно… так давно, что мир был другим, я была юной. Как ты. Боги выбрали меня истинной парой дракону. Он был сильным, гордым, как Сэйвер. Я любила его. Отдала всё — сердце, душу, жизнь. Но он предал меня. Выжег метку, как ненужный след. Сказал, что я — слабость, что его ждёт другая. И выбросил меня, как мусор. Я кричала, как ты, Айрис, но никто не хотел этого слышать.

Я сжала кулаки, чувствуя, как магия сада дрожит вместе со мной. Её слова были моими, теми, что я кричала в пустоту, когда Сэйвер сломал меня. Но в её голосе была не только боль. Там была тьма, чьим росткам Варина позволила взойти.

— Я не смогла смириться, — продолжала она, голос окреп, но в нём звенела горечь. — Ты приняла боль, Айрис. А я взрастила злость. Годами училась магии, копила силу, мечтая только об одном — уничтожить драконий род. Они не любили нас, своих пар. Видели в нас сосуды, что подарят продолжения их роду, трофеи. Я ломала их судьбы — совращала драконов, строила интриги, стравливала их между собой, разрушала их пары. Как с тобой. Тот чай… я хотела сломать тебя, как сломали меня. Хотела, чтобы Сэйвер отверг тебя, чтобы ты стала тенью, как я. Но ты не сломалась.

Она кашлянула, её тело задрожало, и я видела, как оно становится всё прозрачнее, будто сад, а может и вовсе сами боги забирали её. Я молчала, горло сжало. Воспоминания о той боли — о судорогах, о страхе за Эйдана, о взглядах, полных осуждения, — вспыхнули, но магия сада мягко коснулась меня, гася огонь.

— Ты и Раэль… ваша любовь. Истинная. Не по воле богов, а по выбору, — сказала она, глядя на меня с пустотой в глазах. — Я не могла этого сломать. Ты не стала мной, хоть я и пыталась сделать тебя такой. И поняла — боги смеются надо мной. Их воля — не моя месть, а твой свет.

Я сглотнула, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Её история была моей, но перевёрнутой. Я могла стать ею — озлобленной, сломленной, жаждущей крови. Я помнила, как ненавидела, как хотела проклинать Сэйвера, Варину, весь мир. Но я выбрала другое. Поместье родителей, заботу о саде, Раэля, Эйдана.

И теперь, глядя на неё, я видела не врага, а женщину, что потеряла себя в своей боли.

— Ты причинила мне боль, — проговорила наконец я, голос был тихим, но твёрдым. — Ты чуть не отняла моего сына. Но теперь я не держу на тебя зла. Ты хотела сломать меня, но… Этот сад и люди, что поддержал меня, спасли меня. Я бы никогда не стала тобой.

Она кивнула, её глаза, зёленые и глубокие, смягчились, будто в них мелькнула тень благодарности.

— Ты сильнее, чем я была, — прошептала она, кашляя. — Ты не озлобилась. Честно говоря, я восхищаюсь твоим садом и твоей силой. Прости меня, Айрис, если можешь. И… позволь мне остаться здесь. Мне недолго осталось. Я умираю. Хочу стать прахом в этом месте, если ты позволишь.

Я посмотрела на неё — старую, слабую, почти невидимую, растворяющуюся в свете сада. И почувствовала не гнев, а жалость. Сад шептал, соглашаясь. Он не держал зла. Он был высшего всякого понимания тягот бытия. Словно голос чего-то более древнего, чем мир. Сама жизнь.

— Оставайся, — произнесла я тихо, отпуская все, что тянуло меня в прошлое. — Пусть сад примет тебя. И… я прощаю тебя.

Она улыбнулась — слабо, едва заметно, и её глаза закрылись. Дыхание стало тише, её тело стало совсем прозрачным, как дым, и я знала — она уходит.

Я встала, чувствуя, как тревога растворяется, как магия сада обнимает меня, его лепестки касаются щёк, как прощание, и пошла в обратном направлении.

Совсем скоро я отправлюсь в путь. Раэль встретит меня в столице. Там будет коронация, свадьба, новая жизнь. Я была готова — не как жертва, не как изгнанница, а как женщина, что выбрала светить, вместо того, чтобы заставлять гаснуть других.

И где-то там, в Диких землях, Сэйвер искал свой покой. А здесь, в саду, Варина нашла свой.

Я вошла в дом, украдкой, пока Эдвина не видит, достала спящего Эйдана из люльки и с улыбкой прижала к груди. Будущее ждало нас — счастливое, честное, заслуженное.