Глава 9. Лис и Батый

«Один, второй, третий день, – считал про себя процарапанные куском кирпича чёрточки на нижнем ряду Алексей. – У меня тут восемь полных рядов и ещё хвостик из трёх дней. Значит, я в камере уже два полных месяца. На дворе август, а по всем подсчётом, завтра суббота, комендантский обход. Хоть какое-то разнообразие, если не считать ежедневных и нудных допросов Лиса».

Скрипнул глазок, и он выпрямился.

«Сегодня Хмурый в надзирателях, ну его, опять старшему смотрителю нажалуется, что я гимнастикой занимался, воду перестанут заносить», – мелькнула в голове мысль.

Вот уже пятую неделю Егоров урывками, чтобы не злить надзирателей, старался хоть как-то поправить свою физическую форму. Отжимания, жим пресса, наклоны, махи руками и ногами, даже опираясь на табурет и кровать, держал прямой угол. Вспомнил всё из арсенала физподготовки егерей и своего старого прошлого. Главной тут была даже не гимнастика, нужно было чем-то себя занять, бездеятельность и томительное времяпрепровождение доводили до отупения. После первой же недели пребывания в камере он уже был готов разговаривать с крысами. Благо вскоре появился Лис, именно такое имя и дал особому чиновнику из Тайной экспедиции при Сенате Беловинскому Алексей. Острое, вытянутое лицо, рыжеватые волнистые волосы, глубоко посаженные, серые, какие-то водянистые глаза и хитрая, хищная улыбка. Образ лесного зверька очень удачно подходил под облик чиновника, ведущего дело Егорова. Шестую неделю этот человек каждый день, кроме воскресных, задавал ему практически одни и те же вопросы, переставляя их в разной последовательности. Тактика такая, что ли, утомить и заставить оговорить себя и других причастных?

На двери приоткрылся глазок, и через минуту щёлкнули дверные запоры.

– Личность номер десять, к окну! – прогремел грубый голос, и Алексей привычно отступил подальше от двери.

– Здравствуйте, любезный. – В камеру вместе с двумя надзирателями шагнул Беловинский. – Вы присаживайтесь. – Он кивнул на кровать, сам же опустился на стоявший около стола табурет. – Ну-с, будем сегодня говорить? – Чиновник, раскладывая в папке листы, с улыбкой посмотрел на арестанта. – Итак, вопросы у меня всё те же, любезный. Кто настоял на том, чтобы от Куры Валериана Зубова выводили большой войсковой колонной? С кем вёл разговоры оный во время следования к Кизляру? Какие намерения высказывал, ведя ваш полк и другие армейские подразделения? Куда вы лично заезжали, оставив полковую колонну уже в пределах империи? С кем виделись и говорили, пока не присоединились к егерям у Новгорода?

– Лев Яковлевич, я вам уже отвечал, что настоял на выводе в пределы империи генерал-аншефа Зубова лично, потому как негоже ему было попадать в руки неприятеля, – вздохнув, монотонным голосом заговорил Алексей. – Во время следования до Кизляра он разговаривал со всеми окружающими, в том числе и со мной. С кем именно он говорил, я уже этого не упомню, потому как занят был своим полком, идущим по чужой земле. Разговоры те были пустые, ни о чём, так что намерений никаких он при мне не высказывал, да и при других тоже, в противном случае мне бы об этом доложили. Лично я заезжал только лишь в своё поместье к своей семье, пребывал там полтора месяца и за его пределы никуда не выезжал, занимаясь хозяйскими делами. После этого напрямую выехал вдогон полку и присоединился к нему уже у переправы через реку Мсту в Новгородской губернии. По дороге ни с кем и никаких разговоров не вёл.

– Ну да, ну да. Ничего добавить более не желаете? Оно ведь как, любезный, – мягко улыбнувшись, заметил он. – Правду скажешь – и на душе сразу легче станет. Зачем же упорствовать?

– А мне скрывать нечего, – пожав плечами, ответил Егоров. – Я за собой никакой вины не знаю, и она мне душу не оттягивает.

– Ой ли? – Лис опять улыбнулся. – А вы всё же подумайте. Если за собой вы вины не знаете, так, может, о других чего сказать сможете? Глядишь, и к вам сердце государя тогда смягчится. Дело-то ведь совсем непростое, изменой попахивает. А за неё, сами понимаете, ох какой суровый приговор. Ещё и о близких ведь нужно подумать, им-то вот каково? У вас ведь сынок старшенький военную службу только-только вот начинает, а ещё и в поместье детки подрастают.

«А это уже что-то новенькое, – глядя в водянистые глаза следователя, подумал Алексей. – Видать, начальство давит, требует результат по делу, время идёт, а его-то и нет. Теперь, значит, надавить на самое больное место решил, на семью и близких».

– Ну так что, есть что-нибудь к старому добавить? – пытаясь высмотреть хоть какую-то реакцию в лице Алексея, проговорил Лис. – Ну же, любезный, облегчите свою душу, назовите, что вам предлагал Зубов при следовании из Закавказья? Кто при этом присутствовал из военных начальников?

– Я повторяюсь в который уже раз, ничего генерал-аншеф Зубов Валериан Александрович мне не предлагал, – произнёс размеренным голосом Алексей. – А соответственно, и присутствовать кто-либо за отсутствием самого события при этом не мог.

– Значит, продолжаете упорствовать, – неодобрительно покачав головой, сделал вывод Беловинский. – И близких вам своих не жаль.

Он достал из кармана толстую сальную свечу и, воспламенив её фитиль об уже горевшую, поставил на стол.

– Ну что же, значит, так и запишем: «Направить запрос о проведении дознания калужскому полицмейстеру, пусть он там этот клубочек распутает».

«А вот это уже худо. – Холодок пробежал меж лопаток у Алексея. – По поместью докопаться к чему-либо невозможно, там только лишь дела и хлопоты хозяйские, а вот семью Эльмпт можно под удар подставить. Проскочит информация, что я виделся с полковником, а ещё и у него в доме гостил, и барона в крепость потащат. Подозрительно, всё-таки командир Ингерманландского полка. А могут и к Кутузову вопросы появиться, через него ведь устраивали в кадетский корпус Сашеньку. Ну вот зачем меня понесло в Калугу?!»

Всё бурлило в душе у Егорова, но показывать свои эмоции Лису было бы верхом безумия, и он демонстративно, чуть ли не выворачивая скулы, зевнул и передёрнул плечами.

– Сегодня, что-то особенно сыро и холодно, не находите, Лев Яковлевич? Небось, за окном дождик идёт? Вот и навеяло. Отсюда-то из камеры, что там на улице, не видать.

– Да нет, так-то тепло с самого утра было, август ведь, – почесав щеку, ответил тот недоумённо. – Ну тут-то, конечно, завсегда так зябко.

В его глазах мелькнул огонёк, и он встрепенулся.

– Так, может, я похлопочу, чтобы вам тёплых вещей побольше дали и порцион увеличили? А может, и прогулку во внутреннем дворике разрешили. А вы всё же расскажите, что там Зубов замыслил против государя? И кто ему согласился в этом помогать? Скажите, и уж к ним только лишь все вопросы будут, а от вас тогда отстанем. С военной службы, конечно, придётся вам уйти, ну да и ничего, будете себе спокойно в своей усадьбе сидеть, а не в этой сырой крепости.

– То есть вы, господин коллежский асессор, предлагаете мне, дворянину и генералу Русской императорской армии, оговорить невиновных? – холодно улыбнувшись, спросил Алексей.

– Да что вы такое говорите, любезный?! – воскликнул Беловинский. – Как можно? Правду, только одну лишь сущую правду!

– А правда такова, «любезный», – выделил особо это слово Алексей. – Что вы ищете заговор там, где его и не было, пытаетесь обвинить невиновных и осудить непричастных. Я же за собой никакой вины не знаю, служил державе и монархам российским, живота своего не щадя, верой и правдой, проливая при этом кровь. И порочить себя клеветой не буду!

– Значит, упорствуете? – покачав головой, промолвил досадливо Лис. – Хорошо, так и запишем. – И, макнув в чернильницу перо, заскрипел им по бумаге.

– Батый, Батый! – позвал Алексей и постучал башмаком по полу. – Из нижнего продуха выглянуло несколько острых мордочек, затем выскочили одна за другой штук семь крыс. Отбежав от отверстия в стене, они обследовали всю прилегающую территорию. – Баты-ый! – опять позвал Лёшка и постучал каблуком по полу. В продухе мелькнула ещё одна морда, и наконец вылез тот, кого звали. Большой пасюк, значительно крупнее всех прочих, с более светлым, словно бы седоватым мехом, перебежал в сторону стола и, встав на задние лапы, принюхался.

– Батый, я тебя сколько ждать буду?! – строго спросил его Алексей. – В следующий раз челяди отдам. – И, натерев кусочком сала хлебную корку, кинул её пасюку.

Тот зло пискнул, и более мелкие крысы отбежали в сторону. Пасюк неспешно перебежал к гостинцу и, обнюхав, схватил зубами. Приподнявшись на задних лапах, он внимательно посмотрел на стол и человека.

– Всё-ё, дань получил, можешь теперь уходить. – Егоров развёл руками. – Завтра ещё в это же время позову. И этих забирай, а то твоё в следующий раз сожрут.

Словно бы понимая, о чём идёт речь, пасюк пискнул и нырнул в продух, следом за ним убежали и все остальные крысы.

– Вот ведь умные твари. Ну ладно, лучше уж одного кормить, чем всю стаю. – Он прилёг на кровать, а на двери скрипнула, опускаясь, крышка глазка. – Всё, на сегодня представление окончено, – проворчал Алексей, поворачиваясь к двери спиной. – Приходите завтра, цирк отдыхает.

Суббота была днём особым, по субботам, через одну, в Алексеевском равелине была баня. Ну как баня – помывочная. Происходило это в комнате без окон, тускло освещённой масляными светильниками, где на длинной деревянной скамье посередине стояли две деревянных шайки, одна с горячей, а другая с холодной водой. Внутри же самой комнаты воздух был тёплый и влажный. Учитывая скуку тюремной жизни, посещение бани было, конечно, Событием. В прошлую помывку произошло вообще нечто интересное. То ли надзиратели недоглядели и завязали материю на глазах неаккуратно, то ли сказалось то, что он запнулся в потёмках, выходя в коридор. В левом глазу мелькнул яркий свет, и в повязке появилась щель, через которую Алексей разглядел длинный коридор и ряды дверей. А ещё, проходя под руки с надзирателями по этому самому коридору, он увидел в окне каменную стену, а поверх неё небо и солнце! Там, за пределами его узилища, была жизнь, и он в неё обязательно вернётся! Непременно. Главное, в это верить! Но до бани нужно было опять ожидать появление Лиса и вновь отвечать на такие привычные уже вопросы. «Хотя что-то в его поведении начало меняться, – анализировал Егоров. – Такой хладнокровный и уверенный в самом начале, потом он начал проявлять эмоции, а в последний раз вообще сбился с привычного хода допроса, был тороплив и не уверен в себе. Похоже, действительно, что-то не ладится у Беловинского в деле и это его начинает сильно раздражать. А может, и правда начальство начинает торопить, требуя хоть какого-то результата. Третий месяц прошёл, а его-то всё нет. Значит, нужно ожидать смену тактики и быть готовым к новым приёмам этого хитрого и коварного человека».

– Личность номер десять, к окну! – донёсся окрик надзирателя, и застучали дверные засовы.

А вот и обед. Алексей встал, куда и было приказано, и в камеру зашли трое надзирателей. Глиняная миска, крынка с водой, горбушка чёрного хлеба и небольшой, в два сложенных вместе пальца, кусочек сала были выложены на стол.

– А вот это вообще замечательно! – Со своего места у окна Алексей разглядел среднего размера луковицу и варёное яйцо. Давно такого уже не было, а ведь так хочется чего-нибудь эдакого.

Хлопнула, закрываясь, дверь, и Алексей подошёл к столу.

– О-о, да у нас сегодня барский обед! Что в миске? Пшеничная разваренная дроблёнка. Тоже неплохо.

Отобедав, Алексей стал ждать Лиса. Что-то он сегодня задерживался, не вязалось это как-то с образом такого педантичного и всегда аккуратного человека.

Сдвинулся на двери глазок, и заскрежетали засовы. «Ну вот, явился – не запылился», – исполняя команду надзирателя встать к окну, подумал Алексей.

– Здравствуйте, любезный, – традиционно поприветствовал, подходя к столу, Беловинский. – Вы присаживайтесь, присаживайтесь, что же вы там стоите? – проговорил он, ласково улыбаясь. – Ну-с, хорошо подумали о своих близких? Неужто не переживаете за них? Не верю. Вы только представьте, как им нелегко, вы-то вот здесь, у вас всё устроено, а они ведь сейчас в обществе живут, среди людей. Сыновьям нужно карьеру строить, а дочке замуж выходить. Неужели отцовское сердце у вас не щемит? Я же не прошу вас себя оговаривать, неужто я такой злодей? Вам ведь только сказать, кто с Зубовым разговоры тайные вёл во время выхода из Закавказья, и всё.

– Лев Яковлевич, три недели мы одно и то же талдычим, – вздохнув, ответил Алексей. – Ну что вы, право слово, ничего нового придумать не можете? Скучно ведь. Повторяюсь в который уже раз, ни о каких тайных разговорах генерал-аншефа Зубова Валериана Александровича я не знаю, ни сам их не вёл, не видел, чтобы другие их вели.

– Ну да, ну да, не хотите, значит, содействовать высочайше назначенному расследованию. Жалеете, покрываете государевых преступников! – колко, без прежней тени любезности, бросил Беловинский. – А ведь они вас не пожалеют, вы уж поверьте. Тут ведь как, когда такое серьёзное дело, каждый о себе думать должен, за себя самого отчёт давать. Вы вот в благородство играете, а ваши товарищи уже оправдательные бумаги собственноручно пишут и про вас в них указывают. Да-да, что вы на меня так смотрите, думаете, я обманываю? Так вот они все тут, у меня. – И он, открыв кожаную пухлую папку, достал стопку исписанных листов. – Тут ведь как, любезный, кто-то оправдаться сможет и из каземата выйдет, а кто-то ведь навеки в нём останется и будет до скончания дней своих с крысами дружить. Все умные люди уже давно содействуют следствию, одни только лишь вы упорствуете. Так какое же отношение к вам у самых высших инстанций тогда может быть? Вон там это очень не одобряют. – Он показал на потолок.

– И про каких товарищей сейчас идёт речь? – полюбопытствовал Алексей. – От кого же я сейчас отстаю в оправданиях?

– Неужто вы и сами не знаете, кто из военачальников в конвое у Зубова к Кизляру выходил? – хмыкнул, зажигая вторую свечу, Беловинский. – Всю бумагу не покажу, извините, тайна следствия, но вот эта фамилия вам знакома? – И, перекрыв чистым листом строчки, он придвинул исписанный лист к Алексею.

– Ермолов А. П., – глаза выхватили фамилию в самом низу листа, рядом с ней размашистая подпись и число – десятое августа 1797 года.

– А вот эта? – Следователь придвинул другой лист.

– Платов М. И., – прочитал Алексей под двумя открытыми ровными строчками текста. И рядом с фамилией в витиеватом росчерке чёткая, хорошо различимая подпись и число.

– Ещё пожалуйте. – Беловинский, ласково улыбаясь, придвинул новый лист.

– Раевский, – глаза выхватили в самом низу знакомую фамилию командира драгунского Нижегородского полка.

– Ну-у-с, – проговорил довольный Лис, заметив хоть какую-то реакцию на лице узника. – Полагаю, этого достаточно? Все ведь они вместе с вами в колонне к Кизляру следовали?

– И что? – стараясь выглядеть как можно более спокойным, произнёс Егоров. – Я и не отрицал, что эти офицеры с Кавказа со мной выходили. Они, так же как и я, выполняли высочайший приказ. Однако ничего предосудительного и вредного для государя и державы в их действиях я не видел.

– Выгораживаете! – теряя терпение, воскликнул Беловинский. – А вот они будут ли так же с вами поступать?

– Выгораживать можно только виновного, – сузив глаза и стараясь сохранить присутствие духа, ответил Егоров. – Виновными ни их, ни себя я не считаю.

– Ну да это уж не вам определять, кто виноват, а кто нет, – проворчал Лис, складывая листы в папку. – На всё монаршая воля. Однако советую вам хорошо подумать. Так уж получается, что из всех вы один только упорствуете, значит, с вас и самый большой спрос. До понедельника время у вас есть, но уж потом не обессудьте.

– К окну! – рявкнул надзиратель, и Алексей привычно отошёл от стола. Скрипнула дверь, и он остался опять один.

«Не может быть, чтобы боевые офицеры меня оговорили, – прокручивал он в голове весь разговор с Лисом. – Тут что-то не так. Очередной приём, чтобы выдавить из меня нужное признание? А если и правда довели до ручки людей и они дали Беловинскому какие нужно показания? Вдруг он нашёл слабое место, у каждого ведь, в конце концов, оно может быть. Вон как за мою семью ухватился, чувствует, что непростая для узника эта тема. И всё же что-то не вяжется, что-то „покалывает“, вылезая из спутанного Лисом клубка. За что же я зацепился при сегодняшнем разговоре? Подполковник Ермолов – грамотный, честный офицер, дворянин. Ну никак он не мог меня оклеветать. То же самое можно сказать и о Раевском, всё это люди чести. Да и генерал-майор Платов, командующий казаками, хоть и не шибко грамотный, и простой в манерах, а всё равно порядочный человек. Стоп! Матвей Иванович сам ведь жаловался, что не силён в написании реляций и ему лучше саблей махать. А для такого канцелярского дела у него особые люди есть. Две ровные нижние строчки текста, без малейшей помарочки, витая подпись, циферки даты одна к другой на платовском листе. Ах ты ж зараза! За дурака меня Лис держит! Ну не мог казачий атаман это собственноручно написать, ну вот не его это рука! Не верю! Всё стало на свои места – не оговорили, не оклеветали меня офицеры, новый приёмчик Беловинского, чтобы сбить с толку и выжать нужное признание. Ла-адно, поводим тебя за нос, подыграем немного. Пусть думает Лис, что наконец-то он обхитрил меня и перебарывает в этом их противостоянии характеров и умов. Пусть начальству своему доложится. Тем тяжелее будет его разочарование, когда вся конструкция обвинения рухнет».

Алексей затушил вторую свечу и, приподняв тюфяк, положил к дюжине там лежавших.

– Запас карман не тянет, – прошептал он удовлетворённо. – Так, ну что, пришло время отдавать дань. Хоть какое-то развлечение, не считая общения с Лисом. Батый, Батый! – Он постукал каблуком о пол.

– Какие-то особые просьбы? Может быть, на что-то жалуетесь? – Стоя посредине камеры, комендант крепости передёрнул плечами. – Сентябрь, холодать начинает, ночами хоть шинель на плечи накидывай.

– Спасибо вам за отзывчивость, Сергей Кузьмич, – поблагодарил Вязмитинова Алексей. – Верхний кафтан как раз впору пришёлся, и под одеялом теперь не так холодно.

– Ничего, на следующей неделе уже и подтапливать начнём, – известил тот. – Всё не так сыро в камерах будет. А по вашей прошлой просьбе хочу довести, что она высочайше одобрена, и получено разрешение на выдачу вам бумаги и чернил. С сегодняшнего же дня при утреннем обходе будете получать по пять листов и писчему перу в день. Ну и по дополнительной свече, чтобы глаза не портить. По гимнастическим вашим упражнениям тоже вопрос положительно решён, отныне можете не прятаться. Нравится – так хоть скачите, хоть прыгайте. Ну уж не усердствуйте, конечно, а то надзиратели волнуются.

– Вот спасибо, ваше превосходительство. – Алексей сделал поклон. – Порадовали так порадовали. Ещё бы почитать сюда давали?

– С этим сложнее, – нахмурившись, произнёс комендант. – Книги никакие не велено вам давать, зато армейские уставы разрешили. Вы же прошение подавали о перенесении боевого опыта ведения войны своими егерями на бумагу? Потому и позволено вам уставами пользоваться. Вильямин Оттович! – крикнул он, и в камеру зашёл офицер со стопкой бумаги. – Кладите. – Вязмитинов кивнул ему, и тот, отсчитав, положил пять серых чистых листов, а рядом потёртые и засаленные бумажные сборники с уставами.

– Чернильница полная, – открыв крышку в небольшой посудине, известил офицер. – Будет дополняться по мере убыли.

– Спасибо, голубчик, – поблагодарил его комендант. – Но для вас есть одно условие. – Он опять повернулся к Егорову. – Все листы вы будете под счёт сдавать при утреннем обходе, и убедительная просьба – не оставляйте у себя ни клочка бумаги.

– Понял вас, Сергей Кузьмич. Большое вам спасибо, я буду аккуратен.

Теперь у него появилось занятие. Хуже нет для человека долгого безделья, оно изнуряет, лишает смысла само его существование, ведёт к хандре, душевным и физическим болезням. Целыми днями, прерываясь только на гимнастику, трапезу и общение с Лисом, Алексей скрипел пером на листах или перечитывал принятые при Павле Первом уставы: «О полевой и пехотной службе», «О полевой кавалерийской службе» и «Правила о службе кавалерийской».

«…Насыщение войск нарезным оружием есть главное условие грядущих побед, – выводил он на бумаге мелким, убористым почерком. – Особенно же это касается егерских частей, где по определению должны служить самые меткие и расторопные стрелки…»

«…Тактика ведения войны колоннами должна сводиться только к коротким, штурмовым действиям, где необходимо проломить позицию неприятеля резким ударом, в остальных же случаях нужно стремиться к боевым действиям в рассыпном строю, где важен выстрел каждого стрелка…»

«…Необходимо отрабатывать во время учений и манёвров взаимодействие подразделений с кавалерией, артиллерией и пионерскими ротами. Учить солдат строить переправы и временные полевые укрепления. Пользоваться взрывчатыми и зажигательными снарядами, дающими преимущество даже при бое с многократно превышающим своим числом противником…»

«…Необходимо поощрять инициативу в нижних чинах, умение повести за собой в бой остальных, заменить раненого или павшего офицера. Дать им грамоту, чтобы они понимали основы топографии и элементарной баллистики. Выдвигать из солдатской среды самых способных, аттестовать их и назначать на обер-офицерские должности…»

– Всё пишете и пишете. – Пришедший в очередной раз Беловинский кивнул на стол. – Надеетесь, что ваш труд заинтересует и смягчит сердце государя? Лучше бы вы так деятельно помогали следствию, а то ведь до скончания века будем с вами тут пикироваться. А зимы в каменных казематах ох и тяжёлые. Уже и сейчас печной угар грудь теснит, а когда в полную силу затопят, что тогда будет? От этого и от большой сырости чахотка и прочие болезни нередко приключаются. Или вы собираетесь тут до скончания века сидеть?

– Это уж как государь решит, – пожав плечами, произнёс Алексей. – Не мне, верноподданному слуге, его воле перечить. А я уж на его милосердие только лишь уповаю.

– Ну да, ну да, – хмыкнул Беловинский. – Однако давайте ближе к нашему делу. Знаю наперёд, что вы отвечать будете, так я про другое тогда спрошу. Вы вот тут измышляете над новыми боевыми порядками, над тем, как войну нужно вести, особый егерский навык какой-то ещё придумали и нарезное оружие повсеместно требуете внедрять. Я-то человек не военный, и всё это для моего понимания весьма сложно. А вот пуля «хитрая» (так ведь у вас в полку её называют?) – это ваше изобретение?

– А какое это, Лев Яковлевич, имеет отношение к нашему, как вы выразились, делу? – поглядев исподлобья на Беловинского, сказал Алексей. – Вы же на меня измену какой месяц пытаетесь за уши притянуть, а тут какая-то пуля?

– Так вы всё же ответьте, ваше это изобретение или в полку других мне придумщиков искать? – пристально глядя в глаза Егорову, произнёс тот.

– Моё. Моё и моего погибшего друга Курта Шмидта, только я не понимаю, при чём здесь эта пуля.

– Не всё так просто, любезный, – довольно захихикав, проговорил Лис. – С первого взгляда, может, ничего общего-то здесь и нет, ну а если глубоко покопаться? Пули ваши, которые вы хитрыми назвали, дали отстрелять в гатчинский мушкетёрский батальон. Причём так солдатам стрелять наказали, как если бы это при долгом сражении было, по две патронные сумки каждому на руки выдали.

– И что? – не понимая, куда клонит следователь, спросил Алексей.

– А то, что три фузеи разорвало, и двух солдат при этом покалечило! – желчно ответил Беловинский. – И больше бы беды свершилось, да велено было прекратить отстрел патронов. И гренады эти ваши тоже весьма опасные снаряды. Ладно, две только был приказ подорвать. Кидающие мелкими ранениями отделались. А если бы их всей роте дали? А вы тут в писульках своих, я читал, каждому солдату по две предлагаете давать. Это что? Вы хотите, помимо государя императора, и армию всю извести? Враг придёт, солдат пару десятков патронов отстреляет, а у него потом от этой вашей хитрой пули фузею разорвёт? А уцелеет он, так его ваши же гренады потом добьют? И всё, и забирай страну враг!

– Какая же это чушь, – обхватив голову руками, со стоном произнёс Алексей. – Вы себя-то сейчас слышите, Лев Яковлевич?

– Я-то слышу, а вот вы слышите? – прошипел тот. – Сам государь при смотре полка на ваши гренадные сумки обратил внимание. Как чувствовал подвох, милостивец. Ну никак не могут такие у егерей быть. А тут вон оно что!

Есть что-то самому сказать? Признаётесь в содеянном?

– О господи, как я устал от этой глупости, – тихо промолвил Алексей. – В чём я, по-вашему, должен признаться? В том, что с погибшим другом увеличил в два раза прямой, прицельный выстрел у гладкоствольной фузеи? Улучшил старые ручные разрывные гренады и вернул их пехоте, прибавив к ним дымовые и зажигательные? Внедрил новую и эффективную тактику ведения боевых действий егерями? Это всё работает, господин коллежский асессор. Полк три кампании – вторую Турецкую, Польскую и Персидскую – уже провоевал с этой пулей и гренадами и никаких, повторяюсь, никаких бед при этом не знал.

– Так почему же люди калечатся и казённое имущество портится, когда даже войны никакой нет?! – воскликнул Беловинский.

– Потому что людей нужно прежде учить, как воевать правильно таким оружием! – рявкнул Егоров. – А не пихать патрон с этой пулей в раздолбанный ружейный ствол! Для парадов кирпичной крошкой фузеи драим, а потом удивляемся, почему же у них стволы разрывает?! Об-тю-ра-ция! Слышали такое слово? От латинского obturatio, то есть «закупоривание»! Хитрая пуля при выстреле закупоривает ствол и не даёт вырываться впустую пороховым газам. Они все работают и толкают её в полную силу и в одну сторону! Это понятно?! А понятно, что ствол должен быть при этом в полном порядке? У нас мало-мальский капрал или послуживший егерь сразу морду набьёт любому молодому, если у его ружья ржа в стволе или он кирпичом его будет драить, истончая. Потому как разорвать его может при выстреле. Хрен с ним, дураком, но ведь и стоящие рядом товарищи могут пострадать!

– Минуточку, минуточку. – Лихорадочно записывающий Беловинский поднял голову. – Как ещё раз, простите, вы назвали – обтюрация? Ага, та-ак, понятно. А гренады что же тогда, тут-то ведь на кирпич не сошлёшься?

– Боевые гренады у нас в полку молодым егерям в учебной роте только лишь на третьем месяце дают метать и то с ослабленным зарядом, – успокаиваясь, произнёс Алексей. – Как же необученному пехотинцу давать обычные? Он же всех осколками мог посечь.

– Подождите с этими осколками, любезный. – Беловинский поднял на него глаза. – Что вы там утверждаете, что в армии фузеи для парадов кирпичной крошкой драят? И не учат, как правильно воевать нужно?