Глава 10. Освобождение

– А бумага? – поинтересовался у надзирателя Алексей.

– Личность номер десять, молчать! – рявкнул тот. – Не велено узникам разговаривать, иначе наказаны будете!

Забрав со стола пять исписанных листов, он подхватил и чернильницу с пером.

С конца октября более бумагу Егорову не приносили. От топившейся печи несло таким чадом, что всё время слезились глаза. Стены камеры были мокрыми и скользкими. Перестал появляться такой уже привычный Лис, и даже коменданта не было две субботы. Один только Батый являлся за привычной уже данью, да заходили угрюмые надзиратели. Гимнастическими упражнениями Алексей себя более не утруждал, при самой малой нагрузке в груди начинало сразу першить, и он заходился в долгом кашле. Целыми днями Алексей теперь лежал, чесал разъедаемое вшами тело и смотрел на огонёк свечи или на каменную стену. Грели душу только лишь воспоминания о боевых товарищах и о тех редких моментах жизни, которые он проводил с семьёй.

Шёл декабрь. На утреннем обходе надзиратель, как всегда, выставил крынку с водой и, положив на кружку горбушку хлеба, вышел. Алексей, не притронувшись к еде, сидел за столом с помутившейся от угара головой, как вдруг завизжали дверные запоры, и в открывшийся проём ударил свет от масляных ламп.

– Алексей Петрович, голубчик! – в первый раз голосом коменданта крепости было произнесено его имя в этих стенах. – Алексей Петрович, вы меня слышите?!

– Да, – покачав головой, пробормотал Егоров. – Слышу.

«Нужно встать, где же команда надзирателей? – словно в пустом колодце билась в голове мысль. – Нужно встать, нужно идти к окну, почему нет команды? Личность номер десятая, я личность номер десятая, почему меня называют по имени-отчеству? Может, это сон, может, я вконец уже угорел?»

– Алексей Петрович, придите в себя, эко ж вы засиделись тут, что и не узнаёте никого! – донеслось от стоявших с фонарями людей. – Это я, Вязмитинов Сергей Кузьмич, вы меня узнаёте?

– Да-а, узнаю, – протянул тихо Алексей. – Узнаю, ваше превосходительство.

– Ну вот и славно! – воскликнул довольный комендант. – Государь смилостивился и повелел вас выпустить из крепости. А сейчас вам надлежит к Аракчееву Алексею Андреевичу явиться.

– Выпустить из крепости? – не веря своим ушам, пробормотал Егоров. – Куда выпустить, как? Аракчеев? Зачем мне к нему?

– Это нам неизвестно, Алексей Петрович, собирайтесь, – ответил Вязмитинов. – Там уж вам всё объяснят.

– Да чего же собираться, у меня здесь и собирать-то нечего, – помотав головой, произнёс узник. – А как же я явлюсь к Аракчееву, Сергей Кузьмич, когда грязен, овшивел и одёжа поистлела? Да и зарос весь, как дед.

– Так и ничего, Алексей Петрович. Мы вас в баньке вымоем, выбреем и оденем с иголочки, вы ещё молодцом будете смотреться.

– Прощай, Батый. – Алексей достал из-за пазухи завёрнутую в тряпицу хлебную корку и положил у продуха. – Другу моему последний гостинец, – проговорил он и вышел из камеры.

Только один раз через щёлку в повязке довелось ему видеть часть коридора Секретного дома, теперь он же следовал за комендантом крепости в окружении надзирателей без неё. Шли долго коридорами, лестничными пролётами, какими-то тёмными переходами, минуя караульные посты и железные калитки. Наконец процессия оказалась на улице, и Алексей вдохнул полной грудью чистый морозный воздух. Яркий дневной свет ослепил его, а под ногами поскрипывал снег.

– Неужто зима? – негромко проговорил он, ловя ладонью падающую снежинку.

– Три дня уже, – подтвердил Вязмитинов. – Третье декабря сегодня, Алексей Петрович, А вы уже, небось, и счёт дней-то потеряли?

– Месяц назад перестал счёт вести, – признался Егоров.

– Вы дышите, дышите глубже, милейший, чтобы весь угар у вас из груди вышел, – посоветовал комендант. – Глядишь, и голова тоже прояснится. Ну вот и мой дом. – Он кивнул на смутно знакомое Алексею здание. – Вы тут в самом начале были, когда только в крепость вселялись. Прохор Ильич! – кликнул он старшего смотрителя. – Сопроводите Алексея Петровича в канцелярию, приведите его там в порядок, побрейте, остригите, в баньку сводите. Пусть он приоденется, свои вещицы заберёт, а потом уже ко мне его пригласите.

– Слушаюсь, ваше превосходительство! – Пожилой служака топнул сапогами. – Пожалуйте. – Он открыл перед Алексеем дверь. – Осторожнее, тут вот порожек, не запнитесь.

В канцелярии поверх верхнего кафтана Егорову накинули простыню, и цирюльник угодливо поклонился.

– Как стричь прикажете-с, ваше превосходительство?

– Наголо, голубчик.

– Виноват-с, как же наголо? – недоумевая, спросил тот. – А может, желаете причёсочку?

– Наголо, – подтвердил Алексей. – Там у меня в волосах столько жителей сейчас. Пускай уж лучше здесь, у вас, остаются.

– Как скажете. – Цирюльник кивнул и приступил к работе.

Минут через пятнадцать Алексей был в бане. Это была не привычная, арестантская, которая и та была за счастье. Натопленная жарко по-белому, освещённая несколькими светильниками, она была обита изнутри чистым сосновым деревом, сияла выскобленным полком и скамейками.

– Ваше превосходительство, может, мочалкой потереть? – спросил, выставляя на скамью шайки с водой, служитель.

– Спасибо, я сам, – отказался Алексей. – Ты бы лучше вышел, любезный, я справлюсь.

– Как скажете, ваше превосходительство. Щёлок вон в том туеске. – Он показал на полочку. – Мочалочка совсем новая, из свежего, этого года лыка. Веничек и берёзовый и дубовый в запарнике. Ковшик рядом. Лёгкого пара вам, ваше превосходительство.

Баня была восхитительна! Алексей словно бы выгонял с потом, смывал с себя чистой водой тюремную былую жизнь. Из неё он, надев чистое исподнее, вышел совершенно уже другим человеком.

– А вот это вам надеть, ваше превосходительство. – Старший смотритель подал ему стопку вещей.

– Не понял, а где мой мундир? – нахмурившись, спросил Алексей, рассматривая статскую одежду.

– Не могу знать, – ответил, пожав плечами, Прохор Ильич. – Велено было господином комендантом вот это вам дать. Да вы не волнуйтесь, оно вам всё впору. Прямо под ваш размерчик было подобрано.

Делать было нечего, и вскоре Алексей облачился в то, что ему подали. Белые, с пуговицами на одну сторону штаны, тёмно-зелёный кафтан с воротником-стойкой и обшлагами чёрного цвета, светлый камзол, треугольная шляпа с серебряной петлицей и мундирной пуговицей, чёрное широкое пальто и туфли на толстой подошве – вот и всё его одеяние.

– А вот это ваши вещи, ваше превосходительство. – Начальник канцелярии поднёс сложенный генеральский мундир, сапоги и шляпу. – Можете в мешочек пока всё сложить. И вот награды. – Он подал лежавшие на серебряном подносе ордена. – Пересчитайте все, ваше превосходительство, лежали в железном шкафу и вас ждали.

Шейные кресты Александра Невского и Владимирского орденов с лентами, Георгиевский нагрудный, Очаковский, Измаильский и за взятие Праги, Кагульская медаль – всё было на месте.

– Кошель кожаный, в нём две сотни рублей бумажными ассигнациями, и двадцать восемь с полтиной, золотой и серебряной монетой, – продолжал отчитываться тюремный чиновник. – Удостоверьтесь, ваше превосходительство, что всё у вас в целости, и вот тут распишитесь.

– Ну вот, совсем же другое дело! – Вязмитинов всплеснул руками, увидав Алексея. – Как же преображает человека одежда!

– Сергей Кузьмич, а почему не военный мундир? – поинтересовался Егоров. – Или я лишён своего чина?

– Не могу знать, Алексей Петрович. Велено было вас в таком виде представить к Аракчееву. Наше ведь дело маленькое, нам прикажут, а мы и исполняем. Вы уж не серчайте ради Бога на меня. Ну, благослови вас господь и помоги вам не возвращаться сюда более. Вильямин Оттович! – крикнул он, и в кабинет вошёл знакомый уже офицер. – Доставите Алексея Петровича к петербургскому коменданту и, если что, отвезёте потом куда надо.

Так же как и полгода назад, Алексей ехал в чёрной пролётке, останавливаясь около каждого внутреннего поста крепости. Звучали команды старшего караула, и открывалась дверца, внутренности её и пассажиры визуально внимательно осматривались. Потом проверялся пропуск, и следовала команда ехать дальше. Пролётка проехала через узкие Иоанновские ворота, и копыта коней застучали по мосту.

– Плашкоутный мост разобрали, а Нева ещё как следует не замёрзла, зима в этом году тёплая, только у берега лёд, – пояснил сидевший рядом офицер. – Сейчас к переправе подъедем, и на баркасе нас перевезут.

С бульканьем опускались в воду вёсла гребцов. Большая лодка плавными рывками летела по холодным, свинцового цвета волнам Невы. Алексей не отрываясь смотрел на шпиль Петропавловского собора. Парящий в вышине золотой ангел держит одной рукой крест, а другой указывает на небо.

– Ангел – покровитель Санкт-Петербурга, символ надежды и веры, ты меня сохранил, – шептали его губы. – Храни и дальше от всех невзгод и напастей.

– Их превосходительство генерал-майор Егоров Алексей Петрович к петербургскому коменданту, – объявил цель визита сидевшему за столом поручику сопровождающий.

– Поручик Эртель! – вскочив, представился тот. – Так точно, до меня уже довели о вас, проходите, пожалуйста. – Он показал рукой на парадную лестницу. – Караул, сопроводить до дверей приёмной!

Широкий коридор. По бокам от нужной двери караульные с примкнутыми к фузеям штыками. Всё здесь было знакомо.

– Капитан Малютин! – щёлкнув каблуками, учтиво представился адъютант. – Подождите минуту, ваше превосходительство, – попросил он, выходя из-за стола. – Я о вас сейчас же доложу.

– Можете заходить, господин генерал, вас ждут. – Вернувшись из кабинета коменданта, он широко распахнул дверь.

– Здравия желаю, ваше превосходительство! – Алексей по привычке пристукнул каблуками туфлей об пол и коротко кивнул, глядя в глаза Аракчееву.

– И вам желаю здравствовать, Алексей Петрович, – сухо произнёс тот. – Как ваше самочувствие? Уж больно вы бледны что-то.

– Спасибо, ваше превосходительство, сегодня уже гораздо лучше, чем вчера, – пожав плечами, ответил Егоров.

На суровом, жёстком лице Аракчеева промелькнуло что-то вроде улыбки, и оно тут же приняло прежнее выражение.

– Вы сами должны винить себя во всём произошедшем, Алексей Петрович, – проговорил он строго. – Нужно знать и понимать, с кем ты водишь знакомство, что и про кого говоришь и в каком свете это всё может выглядеть. Государю нужны верные подданные, а уж тем паче ему нужны верные генералы. Дело ваше закрыто, но видеть вас во главе своих войск он более не желает. Потому потрудитесь покинуть столицу в течение двадцати четырёх часов с убытием в своё поместье. Вас там, я знаю, множество дел ждёт. Вот вы и займитесь ими. Армия, Алексей Петрович, очень нуждается в поставках хорошего и проверенного оружия, без всяких там измышлений и «хитрых» пуль. Вы меня понимаете?

– Так точно, ваше превосходительство, понимаю.

– Вот и прекрасно, – продолжил излагать далее Аракчеев. – Казённый заказ должен быть исполнен полностью и в срок. Если будут какие-то сложности с поставкой материалов или оборудования, обращайтесь напрямую ко мне, обещаю вам помочь. Может быть, личное что-то есть? – Он вопросительно посмотрел на Алексея. – Вы не стесняйтесь, говорите. У вас ведь два сына, как мне доложили, к поступлению Артиллерийский и инженерный шляхетский корпус готовились. Ну, так не вижу препятствий для этого, пусть приезжают на вступительные испытания. Да, мундир и награды вам носить пока запрещено. Покидать свой уезд и вести с кем-либо переписку – тоже. И возьмите свою саблю, генерал, помнится, вы её мне оставили здесь на хранение. Как знать, может, и действительно она вам ещё послужит.

– Спасибо вам, – принимая саблю, поблагодарил Алексей.

– Меня благодарить не за что. Это, генерал, вам государю нужно быть благодарным и своим доброжелателям, тем, кто не побоялся замолвить за вас слово. Идите и будьте благоразумны, помните тот урок, который получили.

Алексей вышел из кабинета Аракчеева, прижимая ножны своего георгиевского оружия к зелёному статскому кафтану.

– Ваше превосходительство, позвольте вас проводят? – произнёс адъютант.

От этих слов у Алексея аж холодок пробежал между лопаток. – Тут недалеко, через три кабинета канцелярия, – пояснил капитан. – Казначей уже предупреждён и ожидает вас.

– Одна тысяча шестьсот пятьдесят, шестьдесят, семьдесят, – отсчитывал ассигнации казначей. – Ещё пять рублей. – Он положил перед Егоровым небольшую золотую монету. – И восемьдесят пять копеек. – Поставил стопочкой серебряные и медные монеты. – Всё годовое жалованье тут, ваше превосходительство, прямо по сегодняшнее число, на день вашей отставки. Из него уже вычтены столовые и квартирные деньги, они как бы вам не положены, и за статский мундир ещё тридцать два рубля пятнадцать копеек удержано. А вот ещё проездные. – Казначей зашелестел бумажными ассигнациями, лежавшими отдельно. – По расчёту до Калуги и далее к уездному Козельску вам причитается триста шестьдесят пять рублей. Извините, ваше превосходительство, тут уже расчёт берётся без свиты, так как вы в отставке, оттого и сумма такая небольшая. – Он развёл руками. – Здесь уж от меня ничего не зависит.

– Не переживай, голубчик, мне достаточно, – усмехнувшись, успокоил его Егоров. – Хоть пешком идти, главное – к дому. Где расписаться?

Когда Алексей выходил из столичной комендатуры, уже стемнело. Пролётка с офицером из крепости ожидала его неподалёку и довезла до Дьяконовского переулка.

– Спасибо тебе, капитан, – поблагодарил сопровождающего Егоров. – Дальше я сам до дома дойду, вам в переулке разворачиваться будет неудобно.

Тропинка с улицы была от снега очищена, а поскрипывавший и качавшийся на ветру масляный фонарь мутным жёлтым пятном освещал вход в его дом. Две тени при виде подходившего метнулись в сторону, и Егоров сжал рукой эфес сабли.

– Тати, что ли? – пробормотал он, всматриваясь в сумрак. – И пистоля ведь с собой нет.

Тревожился он напрасно, никто на него напасть не осмелился, и Алексей громко забарабанил в дверь.

– Кто там?! – послышался из-за неё громкий оклик. – Себя назови!

– Ого, прямо как в карауле, – усмехнувшись, заметил Егоров. Вроде не Герасима голос. – Егоров Алексей Петрович! – крикнул он весело. – Лейб-гвардии егерский полк. Отзыв давай!

После небольшой паузы загремели засовы, и дверь настежь распахнулась.

– Ваше превосходительство, Алексей Петрович, миленький! – закричал, выскакивая наружу, Дубков. – Командир вернулся, командир, братцы! Сюда все!

– Генерал вернулся! – из коридора с топотом вслед за Макаровичем выбежали на крыльцо трое старослужащих. – Алексей Петрович! Ваше превосходительство! Радость-то какая! Герасим, сюда беги!

– Тихо-тихо, затопчете! Да вы чего?! – прокричал Алексей, а его в это время обнимали, дёргали за плащ его ветераны-егеря.

– Бари-ин! Господи, барин! – С масляным фонарём выбежал седой служка. – Алексей Петрович, вы?! А мы-то вас как ждали, а вас-то всё нет и нет! А Макарович говорит, вот-вот вернётся. И Матвеевич с Фомичом тоже так говорили, а тут вы!

– Вот и вернулся, – улыбаясь, произнёс Алексей. – Ну пошлите в дом, а то стоим, на всю улицу горланим.

– И то верно, – согласился Макарович. – А то с утра тут двое соглядатаев отираются. Герасим говорит, что в первую неделю, как только полк вернулся, тоже тут стояли, вынюхивали, и с сегодняшнего утра опять они же толкутся.

– А я вам говорил, я говорил! – воскликнул служка. – А вы сумневались. А оно вот как, барин ещё вернуться даже не успел, а они уже встали. У меня-то ведь глаз намётан, сколько уже лет здесь, у Обводного канала, живу, небось, кажного в округе в лицо знаю.

– Смотри-ка, всё-таки не доверяют, ищеек выставили, – покачав головой, сказал Алексей. – Ну да пусть вынюхивают, мы ничем противозаконным заниматься не собираемся. Вы лучше скажите мне на милость, как же так получилось, что вы все вместе собрались?

– Виноваты, прощения просим, ваше превосходительство, что без спроса в вашем доме ошиваемся, – повинился Дубков. – Мы бы никак такое себе не позволили, да нам подполковник Хлебников с Гусевым предложили за домом пока приглядеть. А как вы вернётесь, так чтобы у вас самих испрашивать разрешение на переезд в поместье. Вы же сами о прошлом годе говорили, что рады были бы отставных старослужащих к себе забрать. Если что не так, вы только скажите, мы сей же час съедем.

– Куда это вы съедете, командира, что ли, своего решили бросить? – нахмурив брови, грозно проговорил Алексей. – Отставить всякий съезд! Так-так-так, отставных старослужащих, говоришь, к себе забрать, Иван Макарович? – Он оглядел притихших ветеранов. – А я-то смотрю, все в мундиры одетые, но без унтерских галунов. А ну рассказывайте, что случилось? Как полк? Как полгода вообще эти жили?

– Барин, да вы к столу сразу проходите, – позвал Герасим. – Сейчас вам ужин разогреем и самовар поставим. За чаем-то оно завсегда лучше беседы вести. Глашка! – крикнул он что есть сил. – Барин вернулся, на стол быстрей собирай! Степан Матвеевич, ты человек интендантский, вот тебе, значит, полтинник. – И достал из кошеля серебряные монеты. – И ещё пару гривенников к нему. Сбегай к купцу Кашкину на соседнюю улицу, прикупи к чаю чего-нибудь: пряников там, калачей и махотку[10] масла, спроси, свежий ли окорок, не заветрен ли, глянь сам с пристрастием, ежели хороший, так пусть добрый кусок отрежет.

– Ладно-ладно, Герасим, не бои́сь, небось, не подсунет теперь худого, – отмахнулся Усков. – Два раза я его уже срамил. Чего уж он, совсем, что ли, дурной?

– Стёпа, ты на улице ещё оглядись, – попросил гонца Макарович. – Там эти топтуны али уже ушли?

– Понял, гляну.

– Ну, рассаживайтесь и рассказывайте, братцы. – Алексей указал на стоявшие у стола стулья и скамейку. – За чаем-то, небось, ещё найдём о чём поговорить можно. Ну и как это вы всем скопом в отставку подали?

– Дык а чего ждать-то было, ваше превосходительство? – спросил, вздохнув, Осипов. – Когда за малую оплошность по десять суток на плацу торчишь безвылазно али вообще тебя в гауптвахту упекут?

– Гауптвахта ещё ладно, – отмахнулся Ковалёв. – Тут вон целыми плутонгами и даже ротами из других полков в Тобольск и Берёзов уже отправляли. Каждый вахтпарад[11] как на вылазку к неприятельской крепости идёшь.

– Егерского учения никакого теперь нет, одна только шагистика, – подтвердил Дубков. – Целыми днями на плацу только топ-топ, топ-топ. За три месяца, что в столице служили, один раз лишь стреляли, да и то по три патрона на фузею дали. А штуцерникам вообще не разрешили – и это летом, когда самое оно бы глаз набивать! Позор! Наших офицеров, что из нижних чинов вышли, со службы погнали, а вместо них гатчинских приставили. Вот те уж изгаляются!

– Что-о?! – протянул огорошенно Егоров. – Наших офицеров из полка выгнали?!

– Ну не всех, ты уж наговоришь, Макарович. – Осипов толкнул его плечом. – Мне-то как полковому писарю это лучше известно. Пять офицеров явилось из гатчинской егерской роты, ваше превосходительство, во главе с полковником Рачинским. Вот он стал командиром полка, а кто с ним пришёл, заняли те места, с которых наших из армии турнули. Ну и ещё с пяток из других гвардейских полков к нам перевели. Из эскадронов убрали Луковкина и Травкина, из заместителей ротных Пяткина Игната выгнали. Всех остальных, кто не из благородных, с полуротных отставили – это Шишкина Терентия, Столбина Георгия, Жалейкина, Лазарева, Кузнецова и Лебедева Мишу. Ну и Ягодкина Архипа из учебной роты турнули. Колокольцева Евсея, который стрелковой школой «Выстрел» управлял, тоже было хотели выгнать. Но у него там чегой-то по родословной с приходских священников был, что ли, выход у отца, в общем, не из крестьян он родом, оставили пока.

– Обалде-еть, – проговорил огорошенно Алексей. – Это же лучшие наши офицеры, самый костяк полка, те которые по́том и кровью свои чины выслужили. У них боевого опыта на десяток шаркунов гатчинских будет! Да какой там десяток, на всю сотню!

– Ну вот так, ваше превосходительство. – Фомич развёл руками. – Теперь уже не боевой опыт главное для солдата, а умение прусским манером как гусь шагать. Если бы матушка государыня покойница Георгиев Осокину Тимофею, Максимову Лёне, Иванову Даниле и Воробьёву Андрею не дала, небось, и их бы со службы тоже турнули. А так с орденом не моги, потомственными дворянами как-никак стали.

– Полком командует, выходит, сейчас Рачинский? – уточнил Алексей. – А заместители у него Милорадович и Хлебников? А квартирмейстером и интендантом подполковники Гусев с Дементьевым?

– Полковника Милорадовича в заместителях более нет, ваше превосходительство, – вздохнув, пояснил Осипов.

– Арестован?! В крепости сидит?! – вскинулся Егоров.

– Нет, что вы, – сказал Павел Фомич. – От службы он был только отставлен и уехал в поместье молодой жены. Они как раз через пару месяцев после прихода полка в Пантелеимоновской церкви у Фонтанки обвенчались. Заходил он с ней в полк прощаться. Хорошая у него барышня, добрая. Как уж её зовут?

– Так Александра Андреевна ведь! – воскликнул Дубков. – Она же ещё Карпухе с Семёном, что на часах стояли, по рублику пожаловала.

– Да знаю я, кому она сколько пожаловала, – отмахнулся Осипов. – Говорю же – имя её запамятовал. А на место Милорадовича в первые заместители гатчинский подполковник пришёл, Баратынский его фамилия. Вот он-то как раз больше всего и гоняет на плацу роты. Полковника Рачинского пару раз только и увидишь за всю неделю, зато этот всюду суётся. У нас в полковой канцелярии всё с ног на голову перевернул, всё не по-евойному. Школу эту для обучения стрелков из чужих полков вообще упразднил, оружейную полковую команду по ротам разогнал, теперь, как я слышал, за эскадроны и дозорных Осокина взялся. Ну как тут дальше служить, вот мы и подали прошение на отставку.

«Да-а, гибнет моё детище, мой особый, егерский полк! – обхватив голову, думал в отчаянии Алексей. – Всё, чем я жил все эти двадцать семь лет, рассыпается, идёт прахом. – Сколько тактических наработок, внедрённого в жизнь боевого опыта из этого времени и из будущего летит ко всем чертям в тартарары. Ведь ещё немного, ещё чуть-чуть – и можно было бы формировать полноценную дивизию со стрелковым и конно-егерским полками. Со своей артиллерией, сапёрной и пионерской ротами, с диверсионным батальоном, да много ещё с чем, и встречать французов под Аустерлицем или Фридландом. Тогда даже и до Москвы, глядишь, враг бы не дошёл. Обидно! Как же обидно!» И сжав ладонями сильнее голову, он застонал.

– Ваше превосходительство, вам плохо?! – всполошились ветераны.

– Алексей Петрович, вам полежать нужно! – Дубков подскочил в смятении. – Я же говорил, вы белый весь, исхудавший. На вас ведь прямо лица нет! Давайте мы вас на кроватку осторожно отнесём?

– Может, за лекарем послать или за врачом, за Ильёй Павловичем?! – суетились Осипов с Ковалёвым. – Ваше превосходительство, где у вас болит?!

– Всё хорошо, братцы, – отмахнулся Алексей. – Здоров я, тело – это ладно, душа болит. Ничего, вы не волнуйтесь, сейчас я успокоюсь, навалилось просто всё в один день.

– А я тебе по ноге зря, что ли, пинаю, Пашка?! – Иван Макарович толкнул Осипова. – На их превосходительстве уже и лица вовсе нет, весь в расстройствах, а ты всё зудишь и зудишь, как навозная муха!

– Кушать подано, барин. – Кухарка занесла в комнату исходившее паром блюдо. – Извольте откушать кашки. Гречневая, богато маслицем заправлена, с жареным лучком, а скоро и рыбка поспеет.

– Ляксей Петрович, дорогого вина нет, извиняйте, так вот крепкое хлебное из погреба. – Герасим поставил на стол бутыль.

– Нет, спасибо. Не хочу я хмельного. Вы сами-то садитесь ужинать.

– Да мы ещё до вас трапезничали, ваше превосходительство, – сообщили егеря. – Вы кушайте, кушайте, не будем вам мешать. А скоро и Степан чаю принесёт.